Мнения

9 декабря 2019 18:39

«Я из тех, кто сидит в углу и бубнит, что ничего не изменится»

«Я из тех, кто сидит в углу и бубнит, что ничего не изменится»Фото: Георгий Марков

Минувшим летом петербургские журналисты вышли сначала на одиночные пикеты в поддержку спецкора «Медузы» Ивана Голунова, которому подбросили наркотики и пытались упечь в СИЗО, а в день его освобождения провели массовый флешмоб на Невском. В прошлую субботу Иван сам приехал в Петербург и по приглашению «МедиаФана» встретился с коллегами в баре. «Лениздат» записал самые интересные вопросы журналистов и ответы Голунова.

Три раза отмахнулся от Шиеса

- Остаетесь ли вы в журналистике? Если нет, то в какую отрасль уходите?

- Вроде какие-то заметки у меня еще выходят. После всего произошедшего сложно не остаться в журналистике, сказать: «А я буду пиарщиком». Наверное, это будет нелепо выглядеть.

- Пресс-секретарем МВД…

- А вот тут я бы подумал…

На самом деле мы все об этом иногда думаем (про уход из журналистики – ред.). Когда коллега три года назад в «Ашане» говорила мне, что гигиеническая помада Neutrogena - это так дорого, а сейчас она рассказывает, что хочет купить квартиру, деньги почти есть, она возьмет немного ипотеки и погасит ее за полгода. Коллега поменяла работу и ушла из журналистики. Это реальная история. Я в этот момент думаю: «Что ж я делаю не так?».

Мне кажется, что журналистика – профессия молодых, потому что со временем ты пытаешься запихнуть все в шаблон. Сложно каждый раз быть любопытным. Тебе рассказывают историю, а ты думаешь, что знаешь, чем она заканчивается. Хотя она может закончиться совершенно не так. И была ситуация, которая натолкнула меня на мысль, что, может, мне и не стоит больше заниматься журналистикой. Она был связан с полигоном Шиес. Новость об этом появилась в сентябре 2018 года в «Коммерсанте», а мой текст вышел в этот же день, но чуть позже. При этом с марта ко мне обращались разные люди и говорили, что москвичи строят полигон для мусора в Архангельской области. Мне казалось, что Архангельская область далеко от Москвы, как-то нужно везти мусор 1,5 тысячи километров, это странно. Потом ко мне снова пришли люди и рассказали про Шиес. Я погуглил: действительно происходит какая-то активность, но не понятно, что - снова отмахнулся. В то же время встречался со своими знакомыми, которые работают в РЖД, спрашивал, возможно ли вообще возить мусор железной дорогой в том направлении. А через неделю мне знакомый написал, что в их прейскуранте появился новый вид грузов – бытовой мусор. Тут я понял, что, наверное, что-то в этом есть. Стал разбираться. Выяснил, что не только Шиес, но есть еще один похожий объект в Калужской области и в той же Архангельской, но про них почему-то мало что известно. В итоге все подтвердилось, хотя трижды я отмахивался от этой темы, думая, что все идиоты, один я умный. Оказалось, что любопытство – главное качество журналиста – притупляется.

Встречу с Иваном в Петербурге провела журналист The Bell Ирина Панкратова. Фото: Георгий Марков.

Встречу с Иваном в Петербурге провела журналист The Bell Ирина Панкратова. Фото: Георгий Марков.

Не специалист по 228-й

- Были к тебе предложения заняться общественной деятельностью?

- Конкретно сформулированных предложений не было. Я журналист, я рассказываю истории. Для меня важно рассказывать истории и вносить в картину мира людей какую-то новую важную информацию. Мне было бы сложно пойти в пиарщики, я бы много знал, и меня бы разрывало от того, что я не могу этой информацией с кем-то поделиться. Правозащитная деятельность? Я не специалист в этих вещах. Говорят «он должен расследовать все истории по 228». Мне прислали 7 тысяч историй (могу с кем-то поделиться). Но даже я не могу все прочитать. Присылают и какие-то экономические истории. Я начинал разбираться и оказывалось – полная ерунда. Пишут про «полицейский произвол», а на деле муж с женой делят бизнес. Когда я это выяснил, расстроился, что меня хотят использовать. В случае с наркотиками я мало чего знаю. Я никогда не употреблял наркотики. Я не специалист в этом, я не должен в этом разбираться. Я журналист, и все почему-то считают, что я бездельник и могу радостно на что-то переключиться. А если бы эта история случилась с хирургом, он бы тоже должен был все забыть и побежать заниматься только этой темой?

- Как ты реагируешь на то, что люди обижаются, когда ты отказываешь про это писать?

- … Если есть истории, связанные с коррупцией, я могу их разобрать, если они мне будут интересны. У каждого журналиста более-менее есть специализация, даже если ты новостник, то ты можешь быть новостником на криминальной ленте, потому что она у тебя получается лучше, чем «паркет» или новости из Смольного. Со мной произошла такая ситуация (подбросили наркотики – ред.), не то чтобы я ее как-то заказывал, стимулировал, говорил: «А можно мне наркотики, а не педофилию». Я не понимаю, почему я теперь должен этим заниматься.
 

Не стесняйтесь делать селфи с Иваном

 - Узнают ли на улице?

- Есть места, где стабильно узнают – бизнес-класс самолетов. Когда я прохожу через него, я знаю, что пассажиры меня узнают, потому что там летает целевая аудитория – чиновники, фсбшники. В гостинице «Октябрьская» бармен меня вчера решил угостить. Такого раньше не было.

- Насколько раздражает, когда просят сфотографироваться?

- Раздражает, когда узнают и не просят сфотографироваться. Люди вышли на мою защиту, и я должен сделать что-то в ответ, и сфотографироваться с ними – это то малое, что я могу.

Эти газеты уже стали раритетами.

Эти газеты уже стали раритетами.

Редактору запретили придумывать темы для расследований Голунова

- Используешь ли ты закрытые, нелегальные базы, выложенные в даркнете и т.п.?

- Телефонные базы, которые выложены в открытый доступ – такими пользуюсь. А почему нет. Даркнетом? Я не понимаю, как выходить туда. Я могу прийти в интересующую меня компанию и представиться клиентом, но я не буду звонить и представляться сотрудником скорой помощи, чтобы узнать подробности чего-то. Я могу воспользоваться [нелегальной] базой, или, скорее, информацией из нее, но просто чтобы держать это в голове, а потом постараюсь найти, например, какие-то другие связи между людьми, на которые я смогу сослаться. Я могу установить членов семьи и посмотреть, записаны ли на них какие-то активы. Такие базы – это тоже источник информации. Но я никогда не продавал эти данные читателю, как информацию, я всегда стараюсь все проверить.

- Приходилось ли тебе платить за информацию, которой ты пользуешься?

- Нет.

- А предлагали купить данные?

- Да, но у меня не было цели получить эту информацию во что бы то ни стало. Предлагали переписку героев расследования в Telegram. И, наверное, там могло быть что-то интересно. Не то что мне было жалко денег. Но зачем? И сработал этический момент. Мне это неприятно. Кто-то может украсть и мою переписку, хотя там нет ничего такого.

- Пытались тебя подкупить, чтобы ты не занимался расследованием?

- Да. Сумму не помню. Но она не была какая-то потрясающая воображения, ипотеку за полгода не закрыть.  

- Как история с задержанием сказалась на твоей работе, как отреагировали твои источники?

- Я не вернулся в полную силу к работе, только сейчас начинаю это делать. С источниками общаться пока действительно проблематично.

- Вам предлагали написать расследование на «нужную» тему?

- Самое простое, как можно предотвратить мое расследование, – это прийти ко мне и сказать: «Вот тут есть важные документы, мы тебе поможем, сделай расследование». Я очень не люблю, когда люди просят меня о подобном, у меня сразу возникают подозрения, начинаю сходить с ума, в чем их интерес. За время работы в «Медузе» была одна тема, которую придумал не я, а редактор, после этого ему было запрещено придумывать мне темы.

А так летом петербургский МедиаФан проводил флешмоб на Невском в день освобождения Ивана Голунова.

А так летом петербургский МедиаФан проводил флешмоб на Невском в день освобождения Ивана Голунова.

Исследования эффективнее митингов

- Мы за тебя вписывались. Никто об этом не жалеет. Но потом задержали тех, кто выходил на акции в твою поддержку, затем ребят по «Московскому делу». Твой кейс стал первым, когда общественность отбивает политзаключенных, тех, кто пострадал от властей разного уровня. А выходил ли ты на пикеты в поддержку тех, кого задержали…

- Я нахожусь в некой особой ситуации, то, что я здесь – моя первая поездка по стране после всех событий, и у меня довольно сложно устроена жизнь в российской юрисдикции. У меня было желание в первый день после моего освобождения пойти на митинг. Я включил телеканал «Дождь», который вел трансляцию, увидел, как Григорий Остер говорит, что читал мои заметки, я тоже читал книжки Остера, у меня было инстинктивное желание выйти и сказать всем спасибо, я собрался, оделся... Но мне объяснили, что эта акция несанкционированная, если я там появляюсь, я стану центром внимания, и это может стать сигналом для начала «винтилова». Второй момент был связан с моей личной безопасностью. В ситуации толпы я не очень контролирую, что происходит. Тогда я был один и сам за себя отвечал. Большее воздействие на меня имел первый довод.  Я бы мог подставить людей, которые туда пришли.

Нужно ли мне было выходить 12 июня? И что было бы, если бы я вышел? Я бы сказал всем «спасибо». Какая там была повестка? Давайте бороться против полицейского произвола. С этим борются на митинге? Намного эффективнее борются с произволом исследования Европейского университета, в которых посмотрели, какое было количество дел по наркотикам и сколько было граммов этих наркотиков, которые изымали. И выясняется, что в подавляющем большинстве дел было чуть-чуть больше «особо крупного». Вот это эффективно.

В ситуации, которая была со мной, ряд моих знакомых говорили своим знакомым: «Что вы делаете, все эти пикеты неэффективны». В моем случае – и это мегабольшое исключение – это было эффективно. Но я сам, к сожалению, из тех людей, кто сидит в углу и бубнит, что это неэффективно и ничего не изменится. Я не публичный человек. Я не готов делать заявления, если я в этом не убежден на 100 процентов.

Меня раздражает, когда мне говорят, что я должен сделать что-то. Кто назначает этот темник, что я должен что-то сделать, за что-то высказаться, заняться 228-й и только 228-й? И вся моя остальная работа больше никому не нужна, потому что я ассоциируюсь с 228-й?

- То есть, у тебя нет ощущения, что ты должен был выйти на митинг, на суды и поддержать людей, которых задержали на акциях за тебя?

- У меня есть ощущение, что я должен был сходить на митинг 12 июня и сказать всем «спасибо», но что делать дальше – решаю я, а не повестка. И я страшно благодарен всем, кто меня поддерживал, но я не считаю, что теперь я должен делать то, что мне говорят эти люди. Я должен делать то, что считаю нужным.
 

Обыкновенное чудо

- Почему за тебя вышло столько людей?

- Я не понимаю, что произошло. Какая была механика у этого? Я это точно идентифицирую, как чудо… У меня не было ощущения, когда все это происходило, что так может произойти. У меня были слезы в суде, потому что я даже представить себе не мог, что тысячи человек вышли за меня, и сотрудники ГБУ «Жилищник» (частые герои расследований Ивана – ред.) раздают им воду, потому что жарко. Я не понимаю, как все это могло произойти. Я не понимаю механику этой ситуации, и никто другой не понимает. Потому что все эти истории – «Я/Мы автобус №28» или «Я/Мы белый медведь» – это просто люди пытаются воспользоваться символами, надеясь, что в них есть магическое сочетание, которое решает все проблемы. Мне задают вопрос: «Как вызвать общественный резонанс?» Я не знаю, как это сделать. Если мы воспроизведем точно такую же ситуацию, она сработает? Не уверен.