Мнения /
Интервью

25 августа 2022 13:26

«Молчать или не молчать — конечно, я выбрала не молчать»: Надя Юрова о переезде вместе с «Новой газетой. Европа»

«Молчать или не молчать — конечно, я выбрала не молчать»: Надя Юрова о переезде вместе с «Новой газетой. Европа»Фото: архив Нади Юровой

«Лениздат.Ру» продолжает цикл материалов о журналистах, которые уехали из России после 24 февраля. Мы уже писали о переезде бывшего главреда «МК в Питере» Максима Кузахметова в Латвию, экс-сотрудника «Ведомостей» Даниила Большакова в Армению и Ивана Штейнерта в Грузию.

Наша новая героиня — Надя Юрова — 25-летняя продюсер подкастов «Новой газеты. Европа». В начале мая она переехала в Ригу (Латвия), где собралась часть редакции «Новой газеты», приостановившей свою деятельность в конце марта.

— Как изменилась твоя жизнь после 24 февраля?

— Мягко говоря, радикально. Если говорить про работу, про дело моей жизни, про подкастинг, про журналистику, про «Новую газету», то сразу же, в первую неделю [спецоперации], мы начали делать стримы, которые вёл Кирилл Мартынов [прим. на тот момент — редактор отдела политики в «Новой газете», сейчас — основатель и главный редактор «Новой газеты. Европа»], а мы набирали «фактуру». С утра до ночи мы были в редакции и работали, работали, работали.

Я помню, как проснулась 24-го. Ну, как проснулась — просто встала с кровати, потому что не спала с четырёх утра. В девять я уже была в «Новой». В таком режиме мы работали, пока не случилось то, что случилось. Нас начали потихоньку блокировать. 

— Когда ты уехала из России?

— С начала мая я нахожусь в Риге, как и почти вся редакция «Новой газеты. Европа». Мы уехали в разное время, но сама «Новая газета. Европа» начала свою работу 7 апреля.

— Почему ты уехала?

— На самом деле мне не хотелось уезжать. Я до последнего говорила всем, что буду в России, потому что у меня семья. У меня была довольно складная жизнь, с жильём всё было более-менее в порядке. Но когда приняли закон о «фейках», стало действительно страшно. Это уже не просто обыски. Уголовка — штука посерьёзнее. Даже если теоретически она могла меня коснуться, стало понятно, что нужно уезжать.

«Новая газета» прекратила работу 28 марта. Мне хотелось работать, мне было важно продолжать работать. Делать это в «Новой газете» было невозможно, но появилась «Новая газета. Европа». Мне предложили стать её частью. И я поняла, что либо я сижу в Москве и совершенно прекращаю работать в журналистике (а этого я вообще представить себе не могу), либо уезжаю.

— То есть ты довольно долго принимала решение об уезде?

— Скорее технические сложности были: где жить, на что ехать, как получить визу и так далее. Решение было принято одномоментно. Я сразу подумала: «Сегодня нужно сказать маме, что я уезжаю из России». Но я откладывала этот разговор. Мне 25 лет, я сильно люблю свою маму, мне сложно было оставить огромную семью. Но самого выбора — уезжать или нет — как будто бы и не было. Между молчать или не молчать — конечно, я сразу выбрала не молчать. 

— Раньше были какие-то мысли уехать?

— Да, но это связано скорее с тем, что мне всё тяжелее и тяжелее виделось моё будущее в России, потому что я встречаюсь с девушкой, я с ней живу. Если смотреть на перспективу — семья, дети — то какая Россия? 

Раньше я думала: накоплю денег, выберу страну и поеду. Но не рассчитывала, что это случится так быстро. 

— Какие трудности были при переезде?

— Перевезти из России в Ригу гитару, пианино, собаку, себя, аппаратуру для звукозаписи, какое-то количество вещей. Получить визу, найти деньги, найти жилье. Это был ад. Этот апрель я почти не помню, потому что с утра до ночи занималась переездом. 

Мне сильно помог фонд поддержки журналистов Reporters without borders, в том числе с деньгами на первое время — на то, чтобы уехать и прожить месяц. Но чтобы получить эти деньги, сначала необходимо доказать, что они тебе нужны: прислать документы, отправить миллион писем, и ещё миллион писем, и ещё три миллиона писем. А потом просто ждать. Помню момент: я уезжаю послезавтра и ещё не знаю, чем платить за машину, за жилье. Но всё запланировано, деньги вот-вот должны прийти. Но они всё не приходят. Я не знала, что делать. Но мне повезло, всё хорошо сложилось.

У меня был инвайт от «Новой газеты. Европа» на стажировку, потому что, чтобы заключить договор, нужно физически присутствовать. И я боялась, что на границе будут какие-то проблемы. У меня была куча вещей, собака, мы ехали на частной машине. На российской границе мне сказали: «У нас ковидные ограничения, мы не можем выпустить вас из страны, потому что у вас должна быть какая-то причина. Нужно, чтобы работодатель прямо прислал приглашение, чтобы у вас был заключён договор. Покажите договор». Я показала инвайт на стажировку, но у меня всё равно просили сам договор. Это заставило меня понервничать. Пограничница позвала главного, он посмотрел на мои документы, и нас каким-то чудом выпустили. С латышской границей уже не было проблем. Там я уже сказала о «Новой газете. Европа». Они прогуглили: «Ооо, “Новая газета”. Welcome».

— Ты практически сразу продолжила работать?

— Да. Все чуть раньше приехали в Ригу. Медиаотдел уже был. Они ещё до моего переезда писали: «Надь, надо какой-нибудь видос выпустить, подкаст». Можно посмотреть на You-Tube канале «Новой газеты. Европа» один из первых видосов — подкаст «Не жили богато» с Дмитрием Потапенко, который я записывала буквально из своей квартиры. Моя девушка снимала меня на айфон со стороны. Это было довольно безумно и рискованно: я ещё была в России, но уже работала на «Новую газету. Европа».

1280x1024_02285393-401a-4a9c-b268-1932d083bf6f.jfif

Сейчас у меня отпуск, до этого мы работали с утра до ночи: снимали, выпускали, снимали, выпускали. По-другому нельзя было. В «Новой газете» у нас был какой-то капитал: нормальный Youtube-канал, подкаст «Что нового?». А в Латвии — ничего. Всё с нуля. И мы понимали: чтобы этот поезд поехал, нужно впрячься. И мы впрягались. И впрягаемся до сих пор. 

— За границей сталкивалась с агрессией к россиянам или, может, наоборот, получала поддержку?

— Я стараюсь говорить по-английски, но в Латвии почти все говорят по-русски. Ты говоришь «хай», а тебе — «здравствуйте».

Был один случай, но он скорее смешной, чем серьёзный. В табачке я встретила человека, мы разболтались. И я слышу, у него очень клёвый английский. Мужчина оказался из Шотландии. Когда он узнал, что я из России, он посмотрел меня и сказал: «I need to hate you, but I love you» [пер. – Мне надо тебя ненавидеть, но ты мне нравишься]. Потому что довольно быстро можно объяснить, что, хоть ты из России, но всеми силами работаешь над тем, чтобы остановить происходящее. Нет никакого «хейта», я ни разу не сталкивалась.

— «Новую газету» не запрещали, а главному редактору Дмитрию Муратову в 2021 году дали Нобелевскую премию мира. Повлияло ли это как-то на отношение к газете со стороны государства? 

— Здесь можно закатиться в дебри догадок. За день до того, как Муратову дали Нобелевку, было 15 лет с убийства Анны Политковской. Мы были в редакции, трубили, что заказчик не найден, а срок давности дела истекает — на этом были сосредоточены. 

На следующий день мы проснулись и узнали, что Муратову дали премию. Это был шок, но мы не ожидали, что это на что-то повлияет. Мы прекрасно знали, что рационально пытаться оценивать действия государства — бессмысленно, потому что сейчас это уже большая иррациональная машина. 

Мы не могли рассчитывать на то, что, если у нас Нобелевка, то нас не заблокируют, не признают иноагентами. Мы всегда понимали: однажды заблокируют, однажды признают. Самое важное — мы продолжали и продолжаем работать. И это причина, по которой я кардинально поменяла свою жизнь, почему я решила уехать. Я буду работать, пока я могу работать. Это то, чему нас учил Муратов, это многолетняя история «Новой газеты» — что бы ни происходило, даже шесть убитых журналистов не остановили работу газеты. И это главный принцип: нас не заткнуть.

— 28 марта «Новая газета» приняла решение о приостановлении деятельности — как ты восприняла эту новость?

— Это был шок. Я хорошо помню, как это было. Мы сидели работали, я готовила выпуск про лекарства, которые начали пропадать из аптек из-за санкций. И сначала новость о приостановке вылетела в интернете. Мы такие: «Чего?» В эту же секунду мимо меня пробежал наш выпускающий редактор. Прошло пять минут – и всё, приостановили.

Помню, как Муратов сидел за столом, а мы собрались вокруг него. Это было опустошение. Мы понимали, что это однажды произойдёт, но всё равно как обухом по голове. Просто в один момент – у меня больше нет работы.

— Ты думала над тем, как будешь зарабатывать, как-то искать заработки на стороне?

— Надо отдать должное «Новой газете». Было сразу же принято решение, что зарплаты будут продолжать выплачивать. В этом плане я чувствовала, что «Новая» не оставила меня. И это правда было так. Все деньги были выплачены. И я не чувствовала, что мне надо бежать работать бариста, как это было до газеты.

— Как возродилась «Новая газета» уже в Европе?

— Кирилл Мартынов привёл меня в «Новую газету». Он преподавал у меня в Высшей школе экономики на журфаке. И он приводил в «Новую» молодых сотрудников. У нас появился TikTok, начал подниматься YouTube. Мы понимали, что Кириллу можно довериться на все 100000 процентов. Когда Кирилл уехал, стало понятно, что что-то будет. Мы просто доверились ему.

У нас есть авторы, кто пишет для нас из России под псевдонимами. Есть те, кто пишут под своим именем. Есть авторы, которые уехали. Но большая часть остаётся в России и сейчас работает над «Новой рассказ-газетой».

— Как сейчас находишь силы работать – морально, психологически?

— Работа — это хорошая копинговая стратегия. В случае стресса мы все каким-то образом пытаемся с ним справиться: кто-то уходит с головой в работу, кто-то уходит в страдания. Понимаешь, тут довольно простой ответ: я хочу, чтобы [спецоперация] закончилась. Я хочу, чтобы людей не убивали. Я хочу, чтобы был мир на свете и чтобы люди были счастливы. Что я могу сделать? Я, маленькая Надя Юрова. Вот, это мой маленький вклад. Я воспринимаю это как свою цель, как мой вектор движения. Если бы мне не дали работать — вот тогда бы я сошла с ума. Чем больше я понимаю, что что-то получается донести, что-то получается поменять, тем больше у меня сил работать. 

В условиях того, что это абсолютно новая реальность, новая страна, слава Богу, моё комфортное окружение переехало со мной в Ригу. Поменялись декорации, но мы приходим в редакцию, мы делаем свою работу и происходит то же самое. Всё это — шаткое ощущение того, что жизнь продолжается. И нам нужно продолжать делать то, что мы делаем, и верить в то, что мы делаем.

— Ты чувствуешь сейчас давление со стороны государства?

— Мне стало менее страшно. Но я всё ещё переживаю, что с обыском могут прийти не ко мне, а к моей семье. Я не чувствую давления на свою работу — и это прекрасно. Я не чувствую, что меня кто-то затыкает. 

Иногда кажется, что с одной стороны твои усилия — это всё, что ты можешь, а с другой стороны — этого не достаточно. Это скорее про давление изнутри самой себя. Я нахожусь в повестке, постоянно слежу за тем, что происходит. Ад не останавливается — и это на меня давит.

— Очень трудно говорить о том, что будет дальше, но всё-таки, как ты видишь своё будущее? Вернёшься ли в Россию?

— Горизонт планирования сузился даже не знаю до чего. Это самое сложное сейчас. Я не знаю ни одного ответа на этот вопрос. Я не знаю, где я буду через месяц, два, три. Я не знаю, что будет здесь, там. Понятия не имею, как и все. Я знаю только одно: я буду работать, пока это возможно и всегда находить пути, как это делать. Надеюсь, что [спецоперация] закончится и мы будем жить в счастливом мире, где не будет места таким дискуссиям. Что мы сможем планировать свою жизнь, спокойно делать то, что любим. 

Месседж, который мне хотелось бы донести для людей всего этого мира: самая важная сила – внутри нас. И если руки опускаются, если очень страшно, невыносимо, безысходно, ты знаешь, что будешь оставаться собой и будешь верен себе, будешь честен с собой и с тем, что ты делаешь, будешь делать своё дело до последнего. И не будет никакого последнего. Жить по сердцу, по любви, по честности — это самое важное.

Беседовала Валерия Бучнева