Чем писатель Стогов отличается от поэтов Серебряного века?
Писатель Илья Стогов хорош хотя бы тем, что имеет свое собственное мнение по любому поводу. Сейчас, когда Стогов неожиданно стал ведущим культурного телееженедельника на Пятом канале, захотелось узнать, что он думает по поводу культурной жизни Петербурга вообще и телевидения в частности.
- Не ожидала увидеть тебя на Пятом канале.
- Дело было так. Я писал книжку про Тимура Новикова, так что дневал и ночевал на Пушкинской, 10. И как раз там мы и познакомились с Львом Яковлевичем Лурье (про которого я знал только то, что он - школьный учитель и офигенный краевед), обменялись телефонами. А потом, буквально дня через три я пошел в универсам. Расплачиваюсь в кассе - у меня куча йогрутов, туалетная бумага, кассирша что-то говорит, очередь стоит - и у меня звонит телефон (а он у меня не очень хороший - почти ничего не слышно). "Здравствуйте, Илья, это Лев Лурье", - и рассказывает мне что-то, постоянно пропадая. В конце концов, он спросил - договорились? Я говорю - договорились, чтоб разговор побыстрее закончить. Примерно так я стал работать на Пятом канале. Изначально я пришел вроде как пообщаться с Лурье. А мне говорят - ты сейчас накрасся и жди, скоро будет камера. Какая камера?! Я робел, был страшно недоволен собой и всем вокруг, потому что вдруг, без всякой подготовки начал снимать "пилот". Дальше собирался отказаться в решительной форме.
- Почему это?
- В своих горделивых и самонадеянных помыслах я давно мечтал о собственном журнале, потому что у всех приличных людей в этом городе журналы уже есть, а у меня - нету. И вот я все сидел и думал, почему ни одна жаба не дает мне журнал. Я и Цинципера просил, чтоб он меня сделал редактором "Афиши", - но нет. Сейчас вот я прихожу в буфет на Чапыгина, а там сидят три режиссера, каждый из которых снимал меня в своей передаче. И я вспоминаю, как все они у меня спрашивали в свое время: "Если б у вас была своя телепередача, вы б о чем ее делали?" И я им отвечал, что скорее пойду работать в лепрозорий к прокаженным, чем на телевидение, потому что ТВ - ужасная штука. Ее нельзя переделать. Она как радиация. Берешь в руки и умираешь. Перестаешь быть самим собой. Вот человек приходит работать в "Московский комсомолец", его немедленно сплющивает, и он сам становится типичным московским комсомольцем. Так же и тут. Приходишь и думаешь - "ща я все сделаю по-другому". Но нет. Я уже замечаю в своей речи появление чисто телевизионных интонаций, этакий тон ведущего MTV: все время хочется сказать "Йо!", "Вау!" или что-то в том же духе. У меня работают интеллигентнейшие люди в команде. В буфетах они отличные истории рассказывают. Но стоит им появиться в кадре, как они тут же начинают выделываться...
- Так что было дальше с твоим журналом?
- В один прекрасный момент я понял, что моя программа - и есть журнал, о котором я мечтал. Хотя на самом деле это блеф. Телевидение - вид искусства, в котором я ни хрена не понимаю. Я знаю, что хороший журналист. Но хороший журналист и хороший телевизионщик - две большие разницы. То, что я считал своими сильными сторонами, здесь не работает. Так что не получил я журнала. Я вообще ничего там не получил, кроме моей довольной рожицы на плакате почти перед самым входом в церковь святой Екатерины, куда я хожу. Так что теперь все прихожане знают, кем я работаю. Больше я не получил от этого ничего.
- И денег не дали?
- Ну а зачем мы об этом будем говорить? Я продаю сто тысяч копий своих книжек в год. Абсолютно ничего не делая и лежа на диване, я получал те же самые деньги, что и сейчас на телевидении. Мне не надо много, я не хочу получать в два раза больше.
- Амбиции должны же у тебя быть?
- Насчет амбиций не знаю, а мысли и желания определенные есть. Об этом никто не хочет говорить, но у нас нет нормальной прессы. Глянцевых журналов вообще нет. "Афиша", на мой взгляд, хорошее издание, но московское. То есть я его открываю, хочу посмотреть, что в моем городе случилось, а мне в каждой строчке говорят - дорогой, все происходит в том, большом городе, а в твоей этой попе ничего нет интересного. То есть афиша ведет себя как гость, который пришел в чужой дом, положил ноги на стол и сказал: "Слышь, ты! Дочку - в постель. Я сейчас ее спать буду". Петербург - европейский город, абсолютно лишенный собственной вербализации, как совсем маленькие дети. А взрослые люди мыслят словами и запоминают слова. Почему нельзя рассказать об оргазме? - потому что там слов нет. И наш город, выходит, тоже оргазм. Про него слов нет.
- И ты думаешь, что Пятый канал что-то изменит?
- Сейчас, когда он запустился, я вижу огромное количество недостатков. И по внешнему виду Пятый похож не на хорошие западные аналоги, и даже не на аналоги хороших западных аналогов, а на СТС - отечественную клоунаду, цирк-шапито, где достаточно того, что все яркое и беспрестанно мелькает. Но, с другой стороны, если никто не будет работать, так ничего и не будет. Вот в нашем городе абсолютно немодно быть добрым. Все злые. Мне звонят и спрашивают, почему я того не пнул и этого не пнул. Это говорят люди, которые сами сидят дома и не готовы оторвать задницу, чтобы сделать нормальный журнальчик или телеканал. Да, у меня тоже пока получается не очень хорошо. Но если никто не будет пытаться, мы так и будем азиатской деревней.
- То есть надо самим поджигать дома, когда пожаров долго нет?
- Проблема в том, что на самом-то деле у нас много чего происходит. Но проблема в том, что наши журналисты - очень петербургские юноши и девушки. Определенные события они не считают достойными внимания.
- Например?
- Ну вот в "Стране и мире", к примеру, мне на днях рассказывали про девушку, которую признали королевой красоты в интернете, про выставку презервативов в каком-то музее, еще про что-то. Об этом ведь тоже можно говорить. В свое время мне было очень интересно, как делалась пресса до революции. А делалась она так. Приходил извозчик в редакцию и на обороте квитанции писал: я, извозчик такой-то видел, как барину, фамилии которого не упомню, ногу возом оторвало; кровища хлещет, мальчишки хохочут, а нога лежит. И это прокатывало за новость.
- Не уверена, что такие новости прокатят сейчас.
- Да в Питере, в конце концов, пять миллионов человек, и хоть одно событие найти можно. Другое дело, что если я буду зацикливаться на жесткой схеме "Афиши", где подряд перечисляются все культурные события за две недели, то тем же летом новостей может и не хватить, действительно. Но есть же и другое. Я не предлагаю выдавать за новости то, что ими не является. Просто до сего дня вся местная информация сводилась к тому, что по фасаду какого-то питерского дома трещина прошла.
- А про что надо рассказывать?
- Мне отчаянно не хватает светской журналистики. Я без нее задыхаюсь. Вот по радио мне рассказывают, что какая-нибудь Кристина Агиллера нашла в себе силы ответить на "нелицеприятный вопрос о расставании с бойфрендом". Мне интересно посмотреть на того журналиста, которого заинтересовала бы подобная хрень у нас. Десять лет женаты Пугачева и Киркоров, и все десять лет ходят слухи о том, что он гомосексуалист и каждую ночь снимает себе парня за триста долларов. И хоть бы один урод спросил бы - Филипп Бедросович, это правда? Мне лично тоже неинтересно читать про Киркорова. Но где этот процент журналистов, которые спрашивают такие вещи? Мы ленивы и нелюбопытны. Хотя у нас есть светская жизнь. К примеру, лучшая отечественная художница Ольга Тобрелутс является женой Андрея Хааса, который проводил первые рейв-вечеринки в стране. Более светской пары не сыскать. Где же подробности? Где кадры, как она залезает в ванну и моет свои длинные ноги - а Тобрелутс, между прочим, самая красивая девушка Петербурга с 89-го года, она до сих пор очень хороша собой? Где разоблачительные статьи о том, что Африка изменяет своей Куксенайте с мраморным догом? Нет травы - так чего удивляться, что нет секвойи. Хрен с ним, что на данный момент в Питер не приехал какой-то там дирижер. Мы не ценим то, чего имеем. В Москве каждый крошечный побег унавоживается, холится и лелеется. Они говорят: "Смотрите, у нас появился писатель Сорокин. Вау, как это круто!" Тираж книг Сорокина - семь тысяч экземпляров. Я в год продаю сто тысяч. Но мое имя никому не известно, а имя Сорокина у всех на устах
- Но ты и сам почему-то не спрашиваешь у Ренаты Литвиновой, не лесбиянка ли она. Двойной стандарт получается.
- Да, я бы хотел такой журналистики, но сам не готов ею заниматься. И потом я говорю не о цинизме, а о том, что журналистов не интересуют их герои. Ну чего писать про Киркорова? Вот он есть, и все. Про него нужно молчать. А на Западе даже самым крошечным звездам не дают спокойно спать. У нас в стране и героев-то десять штук, хотя Россия большая, каждому фанату по отдельной звезде хватило бы.
- То есть звезд надо делать?
- Сто пудов. Мы должны делать звезд, это правда. На примере всей русской культуры последних трехсот лет можно посмотреть. Все наши деятели культурные - это компания приятелей, которые друг с другом, если не лично, то хотя бы понаслышке, знакомы обязательно. И они друг друга пиарят и пиарили всю свою жизнь. Весь Серебряный век - полная фальсификация. Эта группа забулдыг из пивнушки "Бродячая собака" жизнь положила на то, чтоб свои попойки в этой "Собаке" превратить в легенду: утренний Петербург, дымка над Невой, похмельные поэты с балеринами Мариинского театра бредут домой, изможденные шампанским и кокаином... На самом деле, я уверен, что наша компания десятилетней давности проводила досуг гораздо более весело и насыщенно, чем вся эта банда. Почему же мы не Блоки и не Мандельшатмы? - а потому что у них был хороший пиар, а у нас плохой. Вот приходит ко мне на передачу Игорь Вдовин. Он неразговорчивый, какого-то увлекательнейшего рассказа от него добиться сложно, но я считаю, что большая удача, что он просто появился в моей программе. Потому что он основатель группы "Ленинград", пишет музыку, за которой сюда из Москвы с чемоданами денег приезжают. А нам вообще не нужно ездить из другого города, чтоб его снять на камеру, но почему-то никто из здешних журналистов вообще им не интересуется. В этом наше отличие от Москвы. Москвичи чувствуют большую социальную близость со своими героями, звездами, поддерживают друг друга, при том что у "великого музыканта" может не быть слуха, а "великий писатель" двух слов связать не может.
А у нас как? "Петя? Да это вообще полное чмо. Я с ним в одну школу ходил, знаю - он не может быть хорошим писателем". Топчем друг друга, сживаем со света. Очень питерская черта, трудноистребимая. Бродский когда пришел знакомиться с Лидией Чуковской сказал ей: папаша ваш писателем был плохим, а еще осмеливался Бальмонта ругать за то, что он - плохой поэт. Да он сам плохой поэт, и вы скорей всего не очень хорошая женщина, - сказал этот девятнадцатилетний негодяй шестидесятилетней Лидии Корнеевне. Нам сначала надо поставить человека на место, отхлестать его по щекам, а потом уже с ним разговаривать. Чтоб он знал и боялся.
- А кто в твоей программе пишет тексты репортажей. Сами журналисты или ты сам для них пишешь?
- Только что сказав о том, что нужно быть добрее, я не готов взять и рассказать детально о том, что происходит в маленьком коллективчике, в котором работаю. Потому что отнюдь не все, что там творится, можно назвать цензурными словами. Но как говорил кто-то из американских президентов про Анвара Садата - он, конечно, сукин сын, но это мой сукин сын. Конечно, уровень людей не очень высок, мягко говоря. Однако это не их вина, а моя. Я их должен научить, чтоб со временем они стали звездами.
- Есть ощущение, что ты не в курсе тех тем, которые освещаются в твоей передаче.
- Я никогда в жизни не ходил на футбол. О том, что фанатов ЦСКА называют "конями", а "Зенита" - "мешками", я впервые узнал из своей же программы. Не скажу, что могу отследить и проверить все, но я склонен доверять корреспондентам. То есть, если мои парни говорят, что "кони" с "мешками" не дерутся, скорей всего это действительно так. А если дерутся, значит, они дураки и должны пересмотреть свою точку зрения в моей передаче.