"Родственников заложников в эфир не давать, количество заложников, кроме официальной цифры, не называть, слово "штурм" не употреблять, террористами боевиков не называть, только бандитами. Потому что террористы -- это те, с кем договариваются". Вот что услышали от руководства сразу несколько журналистов центральных телеканалов, находившиеся в Беслане. Мы все были рядом, и я видела, как тяжело было этим ребятам выполнять приказания начальства. И я видела, как один из них плакал вечером после штурма. Потому что он с самого начала понимал, что переговоров с террористами не будет и что если и будет штурм, то штурмом его не признают. Я слышала, сколько раз этого парня и его коллег спрашивали, почему телевидение врет. Что они могли ответить? Но врали не только журналисты.
1 сентября, когда бесланская школа №1 уже была под контролем боевиков, а ее спортзал был забит двенадцатью сотнями детей и женщин, официальные лица, выходившие к журналистам, заявляли, что в школе "порядка 350 заложников". Журналисты тогда еще не знали, что эта школа -- самая крупная в Беслане, но местные чиновники и оперативный штаб не знать об этом не могли. Хотя бы потому, что у председателя парламента Северной Осетии Станислава Мамсурова в школе учились двое детей, и он наверняка сообщил оперативному штабу о масштабах трагедии. "Школа очень большая и престижная,-- говорил нам один из московских нейрохирургов, оперировавших раненых в первый день у школы.-- У Мамсурова там две дочки. Про школу в штабе уже знают все. Она не типовая, поэтому спецназу потренироваться негде. Там все так устроено, что ни газ не запустишь, ни штурмом без больших потерь не возьмешь. Весь зал увешан бомбами, один выстрел -- и живых не будет. Уже есть схема зала, где сидят дети. Известно, что у террористок в венах стоят катетеры и они через каждые три-четыре часа вливают туда какую-то смесь". Нейрохирург очень просил нас рассказать обо всем уже потом, когда все закончится. Чтобы не навредить. Но он не знал и половины того, что было известно штабу.
Тем не менее даже к концу первого дня и на второй, когда у здания ДК сотрудница МВД уточняла списки заложников у их родственников, а родственники говорили, что школа рассчитана на 1200 мест и что только по спискам на данный момент заявлено уже больше 800 человек, чиновники на блицбрифингах все равно говорили о 350. Руководитель УФСБ по Северной Осетии Андреев. Начальник информационно-аналитического управления при президенте Северной Осетии Лев Дзугаев. И вслед за ними центральные российские телеканалы. К концу второго дня родственники заложников перестали с нами разговаривать. "Зачем вы врете?! -- кричали женщины.-- Вы же знаете, что в школе больше 1000 человек! Или вы их уже списали?!"
Люди не понимали, почему ни один центральный телеканал не говорит правды о масштабах случившегося. Как будто хотят скрыть это от остальной России. Как будто сама власть испугалась этих масштабов. Испугалась и растерялась. Как иначе объяснить этот страшный секрет -- 1200 вместо 350? Люди написали от руки обращения к президенту Путину. Они написали, что заложников больше 800 человек. Они знали, что в школе гораздо больше, но сами боялись в это поверить. "Путин! -- написали они.-- Выполни требования! Верни наших детей!" Они знали о требованиях террористов, люди, не имевшие доступа в штаб и за оцепление. Но чиновники, ФСБ и телевидение говорили, что требований нет. А люди говорили, что кассета, которую передали террористы с первыми освобожденными заложниками и которая, по словам представителей штаба, оказалась пустой, на самом деле не была пустой. Что Руслан Аушев, вышедший из школы вместе с 26 освобожденными людьми, вынес записку и что эта записка в тот же день лежала на столе у президента Путина. Люди говорили это, потому что знали. В штабе тоже работали осетины, которые не могли делать официальные заявления, но которые не могли врать своим знакомым и близким. Про записку, кстати, подтвердил и врач Рошаль, выступивший перед родственниками в закрытом от прессы режиме. Правда, он сказал, что не знает, что было в той записке.
В пятницу после "вынужденного штурма", как теперь это называют, всех продолжал интересовать один вопрос: сколько все же было заложников и сколько погибло? Все уже знали, что погибло много. Мне звонили на мобильный коллеги из западных СМИ, друзья, знакомые, родственники, и все задавали один и тот же вопрос. Я отключила телефон. Потому что тогда мне хотелось кричать: "Какая разница, в конце концов, сколько?!" Я видела обезумевшие глаза голого окровавленного ребенка, которого, пригибаясь от пуль, выносил на руках ополченец, и я осознавала, что даже этого нельзя было допустить, что даже эти глаза -- страшная и огромная потеря. В метре от меня лежали тела детей с запекшимися от крови волосами. Разбитые, поломанные, которым так нужна была помощь взрослых и которым теперь уже никто не мог помочь. Я знаю точно: тот, кто видел эти маленькие неподвижные фигурки на зеленом газоне, до конца жизни будет плакать о них. И тот, кто видел их, может понять, что не важно, сколько именно погибло, важно, что погибли они -- маленькие, глупые, верившие в праздники, в сказки, в чудо.