Медиановости

7 апреля 2005 15:43

Папа и недоросли

Господин из ЛДПР по сути прав. Смерть папы римского Иоанна Павла II действительно стала "колоссальной пропагандистской акцией", как выразился этот депутат на свойственном ему языке. Он не ошибся: жизнь и смерть Кароля Войтылы, чья судьба в эти дни в центре внимания всех мировых телеканалов, больно задевает Россию. Поэтому депутат Митрофанов требует, чтобы профильный комитет Госдумы задумался о несоразмерности освещения в наших СМИ траурных церемоний, проходящих в Ватикане. Он также считает неоправданно высоким уровень представительства России на похоронах, куда президент отправил Фрадкова. Большинство народных избранников его не поддерживает, хотя сотня набралась, но многие другие с ним тоже согласны - видно по лицам.

В самом деле, колоссальное событие наблюдают сегодня россияне. Чрезвычайно опасное для их неокрепших душ. Только дело тут не в православии и католицизме, не в их конкуренции, что так тревожит Митрофанова, путающего веру христианскую с матчем футбольным. Сравнивая судьбы своих высших иерархов с жизненным подвигом Папы, наши сограждане просто могут задуматься о несхожести этих путей. Вера-то у всех одна, кто верует. Способы служения разные.

Папа был очень светлым, добрым и веселым человеком. Наши церковные начальники в массе своей поражают мрачностью, косностью, иногда и злобой. Папа был в вере тверд – еще с того подпольного кружка в оккупированной немцами Польше, когда рисковал жизнью за свои проповеди. Бывшие советские иерархи чуть не сплошь повязаны с КГБ, многие и по сей день, с той лишь разницей, что нынче это не слишком и скрывается. Папа был убежденным антикоммунистом. Эти что ни день (вместе с главами других конфессий) возносили молитвы во здравие советского правительства и боролись за мир в составе пригэбленных делегаций, как нынче сражаются за державность и особый путь. Понтифик был объединителем и примирителем, за годы своего папства он объездил почти весь свет – за исключением России. Сюда его не пустили те же самые мрачные и косные, толпой стоящие у президентского трона. Бегали от него, как черти от ладана.

Митрофанов первым догадался: Папа их перехитрил. Своей мученической кончиной он превозмог все границы и запреты, явившись к нам в самый что ни на есть прайм-тайм, заставив заговорить о себе все наши говорящие головы на всех гостелеканалах. А где смерть – там и биография, в которой мужественное многолетнее противостояние тоталитарному режиму, и всеобщая любовь поляков, и поразительные проповеди, и таинственное покушение со следами, ведущими в Кремль, и глубокая вера – такая удивительная и непостижимая после всего, что его Польша вместе со всем человечеством испытала в XX веке. И эти его последние, невысказанные слова у окна папской резиденции, и детская обида в глазах на свой беспомощный возраст, и сокрушенный, мучительный, последний, прощальный взмах руки.

Пропагандистская акция? Еще какая! Если можно пропагандировать добро, пиарить сочувствие и любовь к людям, агитировать за Господа, то вся жизнь понтифика была такой "акцией".

Ну и конечно, Польша – вечный соблазн и укор нашей Родине. Все эти бесконечные разделы при вечной тяге к свободе, да еще Молотов с Риббентропом, и Катынь, и "Солидарность", едва не раздавленная нашими танками, но хватило ума не учинять себе в Варшаве второй Афганистан... У Папы не было ни одной дивизии, о чем своевременно известили еще тов. Сталина, но пример Иоанна Павла II неожиданно показал, что можно и так, без дивизий, одной только верой и солидарностью освободить от коммунистической чумы свою страну, а вскоре и все соседние, включая самую зараженную и большую.

"Нельзя не видеть, что идет", – изъясняется с думской трибуны опечаленный Митрофанов, и он опять прав, бедняга. Вместо харкотины его шефа, скачущего по думским креслам, народ российский наблюдает на телеэкранах и обсуждает зрелище непривычное и такое от нас далекое. Папа римский умер, и миллионы людей провожают его в последний путь, и горе их огромно и прекрасно, как огромна и прекрасна была жизнь этого человека. Надо бы запретить, да опять нету кворума.

Илья Мильштейн