Сергей Доренко признался, что его тоже не миновала звездная болезнь.
Сергей Доренко в интерьере скромной сосисочной, сидящий за столом с тканой скатертью, под мещанским красным абажуром, – само по себе зрелище презабавное. Но помимо выхода в люди известный тележурналист еще решился на откровенный разговор, что было неординарно даже для гораздого на неожиданные метаморфозы скандального журналиста.
– Вы мне казались монстром, – начала с комплимента тамада вечера под названием "Разговорчики".
– Я не казался, – парировал Доренко, – просто всегда сильно волнуюсь перед камерой, поэтому со страха становлюсь таким строгим, – объяснил герой.
– А вы сами себе нравитесь на экране? – осторожно допытывалась все та же тамада.
– Я не видел ни одной программы со своей физиономией. Есть такие тележурналисты, которые вместе с женой и тещей любуются собой после каждого выхода в эфир. Я же полностью сжигал себя на журналистской работе. Поэтому никакого желания возвращаться к моему телевизионному "двойнику" я не испытывал, – объяснил Доренко.
Как теперь выясняется, "талейран", хотя точнее было бы сказать "азеф" российской журналистики, целиком полагался на такое щекотливое понятие, как рейтинг. Якобы, как уверяла Доренко возглавляющая службу "Новостей" Первого канала Ксения Пономарева, доля народного доверия к нему доходила до никому не доступной планки – 52 процента. Правда, это было в звездный час Сергея Леонидовича. Кстати, в пик своей громкой славы Сергей Леонидович был зациклен на собственной персоне:
– Однажды я ужаснулся, когда подумал, что мне трудно и неинтересно поддерживать разговор, если этот разговор был не обо мне. Мне казалось, что внутренне я хорошо защищен от всякой мишуры – гордости, самовлюбленности, заносчивости, а оказалось, что нет. К счастью, моя звездная болезнь продолжалась недолго, – откровенничал Доренко.
Потом в свойственной для себя властной манере убеждения, а убеждать народ, как мы знаем, он умеет, гость вечеринки стал говорить о классическом раздвоении личности, которое присуще всем героям Достоевского и нашему герою:
– Есть два разных человека – Доренко публичный и Доренко настоящий. Есть я – человек, и есть мой персонаж – тот самый Сергей Доренко. Я терпеть не могу общества, коллектива, команды, всякой трескотни и суеты. Более того, я настолько берложное существо, что с большим трудом вообще выбираюсь на улицу. Не поверите, но я не смотрю телевизор и не читаю газет. У меня дома не было и нет даже телевизионной антенны. Что же касается моего персонажа, то у него, на мой взгляд, просто шикарная репутация, – рассуждал Сергей Леонидович.
– Если все обстоит так, как вы говорите, тогда почему будущим журналистам преподаватели говорят: "Только не будьте такими, как Доренко?" – напрямую спросила у Сергея Леонидовича студентка журфака МГУ.
– Если на журналиста наорет Буш – он обязан это дать в эфир, иначе он не журналист. Как только журналисту публично ответит большой политик, он не имеет права упустить шанс продолжить дискуссию. Вот Клинтон мне не ответил после того, как я сделал о нем программу после его скандала с Моникой Ливински, а Лужков – ответил. Да еще как ответил! Значит, я его, большого политика, зацепил, что называется, за живое.
Самое интересное, что тележурналист готов разделить лавры своей былой славы с Юрием Лужковым и Евгением Примаковым, на которых он в свое "боевое" время так безжалостно нападал:
– На самом деле мы втроем – я, Лужков и Примаков – сделали классную программу, которую жадно поглощала вся страна. Один был смешным, другой – агрессивным, а третий – мудрым, – вспоминал Доренко.
Что же касается четвертого персонажа той политической коллизии – Бориса Березовского, то его исход, по рассказам Доренко, был предопределен задолго до бегства в Лондон. Более того, поражение БАБа его телевизионный рупор почувствовал куда раньше самого магната. При этом Доренко встал на сторону Березовского, потому что выбрал путь самурая:
– Я прямо сказал Березовскому, что он проиграл и что все наши потуги не изменят исход поединка. А когда услышал в ответ, что с таким пессимистическим настроением, как у меня, лучше вообще не рыпаться, то возразил: "Я еще показакую".
Правда, как потом выяснилось в процессе общения, "отвага" Доренко, которая так напоминает "нерусскую храбрость" позера Грушницкого из романа "Герой нашего времени", была небескорыстной. Разумеется, деньги в таком тонком деле, как политика, – предмет не первой важности. Доренко, по чистосердечному признанию, бился за свое право жить в России. Возможно, Сергей Леонидович понял, что с его журналистской репутацией ни в одной стране мира для него не найдется достойной работы. Ведь даже Сева Новгородцев никогда не скрывал, что ни он сам и никто из его западных коллег не обладали той вседозволенностью, как Доренко с Киселевым. И что ни одна уважающая себя компания не потерпела бы того, что вытворяли в эфире российские журналисты. Кстати, кумиром Доренко является не кто иной, как "неистовый Виссарион", для которого все средства убеждения были хороши:
– Меня всегда умиляло, как, сидя в Баден-Бадене, Белинский с гневом писал в Рим Гоголю, что тот не знает – каков на самом деле русский мужик. Вот это публицист – разве только матом не ругался, – восхищался критиком Доренко. Хотя после этих слов не всем стало понятно, кто же является учеником Белинского – сам Доренко или персонаж под фамилией Доренко? Впрочем, это уже неважно.