По страницам стенограммы круглого стола.
ГИНДЕНБУРГ: С моей точки зрения, "Маяк" - это средоточие всей информации о жизни страны и окружающего мира. Причем средоточие информации очень оперативной. Собственно говоря, "Маяк" тем и завоевал популярность, что научился сообщать новости сиюминутные. Я помню времена, когда в "Последних известиях" в первые годы советского радиовещания, в первые послевоенные годы бились над тем, чтобы набрать энное количество сообщений, связанных со словом "сегодня".
Потому что слово "вчера" - это вообще было недопустимо. Но потом стали классифицировать информацию по признаку: "сегодня утром", "сегодня днем", "сегодня вечером". А "Маяк" достиг такого предела: "только что нам сообщили", "в эти минуты, когда мы ведем репортаж, там-то происходит то-то"... Эта оперативность дополнялась еще и документальностью, то есть достоверностью. Мы работали с желанием дать человеку представить себя на месте происходящего, если не увидеть, то услышать, почувствовать сердцем, кто герои этого события, как они это событие воспринимают, кто из них к чему и как причастен.
УЛЬЯНОВ: С самого начала, когда создавался "Маяк", мы исповедовали один важный принцип. Вспоминали изречение поэта Юлиана Тувима: радио - это величайшее открытие, одно движение руки - и ничего не слышно. Так вот, забота была наша о том, чтобы нас слушали. Во-первых, мы решили конкурировать с первой программой, которая тогда была повсюду. Мы считали, что даже должны конкурировать с зарубежными станциями. И вот поэтому помимо той сиюминутности, о которой говорил сейчас Макс Ефремович Гинденбург, одна из важных задач, которая тогда стояла перед нами, это хороший чистый русский язык. Ну, вот представьте себе на минуточку: приходит ваш товарищ, ваш друг и говорит: "Я имел встречу с главным редактором. Последний в беседе со мной заявил..." Ну что вы подумаете об этом? Или он неумело пошутил, или у него просто крыша поехала. А ведь именно так тогда частенько вещали. К сожалению, иногда приходится слышать и сейчас. Потому что так "говорил" ТАСС. А наши редакторы просто трепетали перед ТАСС. Нет чтобы тассовку переделать на обычный разговорный язык...
Да это же официальный язык! И как трудно было объяснять нашим редакторам, которые имели большой опыт работы, что нет официального языка, есть русский язык. Есть разные стили - научный стиль, другой... Но у нас разговорный язык, и это очень важно. И поэтому не каждый мог взять микрофон в руки. Только тот, кто умел говорить.
Я вспоминаю Николая Лаврентьевича Гордеева, который работал в спортивном отделе и вел зарядку по радио. Он мне говорил: "Юра, не торопись, учись говорить у Синявского, учись делать паузы. Вот что создает драматургию. Синявский говорит торопливо, но послушай как: "И вот с правого края подает Гринин на центр поля, Федотов отходит к воротам и..." пауза, длинная пауза". Понимаете, и вот это уже создало драматургию. Артистов учат этому - неожиданно сделать паузу. Это очень важное умение. Ну и плюс к тому, конечно, нужно хорошо выговаривать все слова и буквы. Для этого мы, например я и мой коллега и друг Зубков, он тоже был зам. главного редактора, ходили на занятия.
Иногда я выезжаю в какую-нибудь деревню Калантай Калужской губернии и разговариваю с людьми о радио, телевидении. Они говорят: "Вашего телевизионщика Александра Любимова мы не понимаем. Потому что у него московский говор. Ну, может быть, вы и понимаете московский, а мы, крестьяне, не понимаем его, потому что он плохо говорит". А тогда у нас это было невозможно.
ГОЛОВАНОВ: Мой коллега Юрий Ульянов вспомнил, как тревожно редакторы относились к тассовскому тексту. Ну, ТАСС - святое, ТАСС - это официоз. В программе "Время" была специальная надпись: "ТАСС сообщает". Но мы-то на "Маяке" не говорили, что ТАСС сообщает. Мало того, мы очень аккуратно правили ТАСС, выдавая его в эфир. И вот был такой случай, когда к нам пришло сообщение о заседании Политбюро ЦК КПСС. Эмбарго: до выхода утренних газет, то бишь до выхода "Правды". Тогда это было узаконено. Мы сидели вместе с коллегами в кабинете, я был дежурным редактором. И я говорю: "Ну что, может, как-то изменим ситуацию? Вот в 22 у нас выпуск, хорошо бы было начать с этого сообщения". - "Да ты что? Зачем это нужно?" Я говорю: "Ну, давайте позвоним Брежневу". Я набрал по спецсвязи его телефон. Снял трубку Брежнев и сказал: "Леонид Ильич слушает". Я говорю: "Добрый вечер, Леонид Ильич, это Голованов, "Маяк". - "Так. А в чем дело?" Я говорю: "Да вот пришла тассовка: ваше выступление, сообщение о заседании Политбюро. У нас сейчас эфир, мы должны бы начать именно с этого, но до выхода утренних газет не имеем права. Все радиостанции западные уже это сообщение передали". - "Ну, знаешь, позвони Суслову, он у нас отвечает за идеологию, и он поможет..."
Я набрал телефон Михаила Андреевича. Тот долго колебался, сказал: нет, есть традиции... и так далее, и так далее. Хотел еще куда-то отфутболить. Я говорю: "А вы знаете, Михаил Андреевич, а вот Леонид Ильич, в общем, не возражает..." - "Ну, если не возражает..."
Положил трубку и говорю: "Ребята, эфир!". И мы вышли с этим сообщением. Только оно прошло в эфир, по спецсвязи раздался звонок, и такой тяжелый, массивный голос сказал: "Это говорит Лапин. (В то время Лапин был генеральным директором ТАСС.) Кто вам дал право снимать эмбарго на наше сообщение?". Я говорю: "Сергей Георгиевич, извините, Леонид Ильич Брежнев". Раздались четыре коротких гудка... Так мы поломали практику политического эмбарго.
СЕДОВ: Ну а мне довелось трудиться на "Маяке" буквально во второй день его работы. Я тогда был корреспондентом по Верхне-Волжскому экономическому району со штаб-квартирой в моем родном городе Ярославле.
Получаю звонок из Москвы, чтобы завтра был здесь, на работе. Приезжаю, встречает, вернее, вызывает меня к себе в кабинет Трегубов и спрашивает: "Вчера слышал "Маяк"? - "Конечно". - "Вот всю информацию вчера готовил Юрий Скалов, он сделал, по-моему, 175 заметок. Вот это твоя норма".
Мне Клава принесла вот такую пачку газет районных, городских, областных. В общем, к концу дня "в глазах у него помутилось". Вот так вот начинался "Маяк", который стал прекрасной школой для людей, работавших у микрофона.
Однажды, работая над репортажем о подготовке к военному параду, я изменил общепринятому правилу. Я находился на тренировке моряков. А нужно сказать, моя фамилия отслужила русскому флоту в общей сложности больше ста лет, и флот для меня святое. И я смотрел, как шли моряки, приехавшие со всех флотов. И вот тут я вспомнил, как в 1943 году мы, 16-летние мальчишки, ушли добровольцами на фронт, 350 ребят. После войны мы созванивались, списывались. Откликнулось человек 30, не больше.
И вот я смотрю, как проходят сейчас на тренировке вот эти ребята, и вдруг у меня перехватило горло и почувствовал, что с трудом произношу те фразы, которые должны были войти в репортаж для "Маяка". Приехал, показываю материал Константину Ретинскому, это мой учитель. Я говорю: "Это, наверное, я перечитаю на музыке". Он говорит: "Да ты что? Вот это надо". Я говорю: "Но ведь парад, Костя". - "Нет, ты это оставь". И дали в эфир материал, где звучали мои слезы. Не нарочитые, невольные.
ГИНДЕНБУРГ: Что отличало Ретинского, это умение рационально мыслить у микрофона. Если ему нужно было сделать репортаж на две минуты, он никогда не растекался мыслью по древу и не записывал 10 минут. Он укладывался в положенные две минуты по ходу дела, в крайнем случае перебор на полминуты. Это было прекрасное качество - умение чувствовать материал и уложить в заданный размер, почти без монтажа. Умение выжать самую суть из события.
Вместе с тем еще одна черта отличала наших тогдашних корифеев - это жажда быть в пекле событий, именно в пекле событий. Они первыми отправлялись в арктические экспедиции, забирались на Северный полюс.
УЛЬЯНОВ: Я вспоминаю одну командировку, как я приехал на ГЭСстрой, это было на Кольском полуострове. Перекрывали плотину. Взорвали перемычку, вода пошла. Все молчат. Что делать? У меня микрофон в руках. Все молчат. Я тогда уже сам кричу "ура!", и за мной следом все: "ура, ура!". Не всегда приходилось ждать событие, надо было что-то организовывать самим.
ГИНДЕНБУРГ: У нас работал чудесный репортер, Петя Пелехов. Очень интересна его судьба. Он работал на местном радио. Донской казак, неведомо как попавший на Дальний Восток. Там почувствовал, как он мне сам говорил, что тесно ему в этих рамках, хочется дальше, больше. Он на свой риск и страх поехал в Москву и пришел в редакцию к Летунову. Летунов был главным редактором "Маяка" в это время. Пришел и сказал: вы меня не знаете, меня здесь никто не знает, но я очень хочу работать на "Маяке". Что я умею? Могу вам предложить пленки послушать, могу сам рассказать. И Летунову так понравился этот порывистый человек с лихорадочно блестящими глазами, так верующий в самого себя, что он сказал: нет, не надо ваших пленок, вот вам задание. И послал его на какое-то задание, просто сделать какой-то репортаж, с завода "Динамо", если мне не изменяет память. Петя это сделал по-своему. Никто из нас под таким углом зрения не видел этот завод. И манера говорить, немножко торопливая, иногда глотая слова, но какой-то особенный голос.
Два-три репортажа, и Летунов зачислил Петю Пелехова в штат. И на протяжении многих лет Пелехов был буквально украшением редакции. Это был редкостный энтузиаст, он дневал и ночевал или в космическом центре, или где-нибудь на Байконуре. Он жил этим долгие годы. КУРГАНОВ: Это все же творчество. Но прежде чем репортаж попадет в эфир, он проходит целый производственный цикл. Его надо смонтировать, надо выровнять звук, уровень и так далее. Серебренникова Юна Павловна работала на участке, где все это происходит, где формируется репортаж, где появляется уже готовый продукт.
СЕРЕБРЕННИКОВА: Ну, сначала я работала стенографисткой, и не на "Маяке", а в "Последних известиях". И, как правило, корреспонденты, приезжая с репортажа, приносили нам огромные круги пленки. И нужно было ее расшифровывать. Был штат стенографисток, которые расшифровывали эти пленки. Потом этот текст вместе с пленкой возвращался корреспонденту, он ее монтировал. Были такие асы, как Гинденбург и некоторые другие, а были, которые просто чиркали по тексту и отдавали звукооператору. Звукооператор чистил. Но это уже было совершенно другое звучание и другое качество репортажа.
Мне запомнились выездные редакции, организатором которых был Юрий Александрович Летунов. Мы ездили по Сибири, Дальнему Востоку. В командировках находились по 70 дней. Мы приезжали в крупные города, потом разъезжались по разным местам, привозили оттуда огромное количество репортажей, ежедневно давали две страницы в ночной выпуск "Страничка выездной редакции", по телефону давали, из поезда.
И потом еженедельно шла большая передача часовая. Мы посылали эти передачи отмонтированными, в хорошем, чистом виде. Это была очень большая работа, приходилось монтировать вручную, ножницами.
ГИНДЕНБУРГ: С этим связан один очень любопытный эпизод. Арди Юрий Константинович чудовищно нетерпеливый человек, он не мог колупаться с этой пленкой, записанной вот на таком большом рулоне. Он привозил и бросал стенографисткам: расшифруйте! Причем всегда, конечно, срочно, в первую очередь. Однажды он свалился с насыпи. И когда начал падать, он среагировал естественно, как нормальный мужик, который вдруг обвалился. И эту запись на пленке он швырнул стенографистке. А стенографисткой была Татьяна Алексеевна Алексеева, сорокалетняя девственница. Она чуть в обморок не упала, когда вдруг это услышала, и, страшно оскорбленная, пришла к секретарю партбюро, требуя наказания. А секретарь партбюро - жена Юрия Константиновича Арди, Александра Владимировна Ильина. Она сказала: ну как хорошо, что вы просигнализировали, мы его немедленно уволим. Татьяна Алексеевна: "Как уволим?" - "Ну а как же?" - "Нет, ну это слишком крутая мера. Нет, ну за это увольнять?"... В общем, она такую крайнюю меру предотвратила.
ЧЕРНОВА: Я начинала на радио в середине 70-х годов звукооператором или, как тогда называли, оператором магнитной записи в Государственном Доме радио и звукозаписи. По сравнению с сегодняшней техникой это был каменный век. Запись и в самом деле была магнитной, да и работали мы тогда с ферромагнитной пленкой. Ее наматывали на металлические сердечники, которые вместе с пленкой внешне походили на большие бобины. С этими рулонами пленки, то есть c готовыми радиопередачами, надо было очень аккуратно обращаться, т.к. при падении на пол они разлетались в виде бесконечных метров пленки. Их потом поднимали и наматывали часами...
Так вот, эту несчастную пленку мы кромсали и резали, как могли, потому что монтаж звукового материала, или, как сейчас называют, синхрона, шел исключительно на руках, с помощью клея и ножниц. У каждого уважающего себя редактора или корреспондента, я уж не говорю о звукооператоре, были свои ножницы. В монтажных и аппаратных стояли огромные, метр с лишним высотой, отечественные магнитофоны - "Мэзы", сделанные на Московском электрическом заводе. Тогда еще не было ни компьютеров, ни магнитофонов с электронным монтажом. Новые технологии монтажа и записи появились лишь в середине 90-х годов. Так вот, в этих железных "гробах" были специальные отверстия для пузыречков с клеем, который был изготовлен из обычного уксуса. Помимо жуткого запаха он еще размывал ферромагнитный слой пленки, оставляя желто-коричневые разводы на пальцах после монтажа.
Почти все звуковые материалы имели расшифровки - тексты, по которым они редактировались. Но некоторые журналисты работали, что называется, на слух. Большим мастером радиорепортажа был Владимир Михайленко, который из командировок привозил многочасовые записи бесед и шумов. Потом долго их переписывал и долго монтировал. В итоге на двухминутный репортаж уходило несколько километров пленки и, иногда, несколько дней работы, но в итоге получался шедевр радиорепортажа, в котором звучало до десяти шумов, не считая голосов интервьюируемых. Я считаю, что по сравнению с компьютерами техника ручного монтажа или наложение шумов с помощью микшерского пульта позволяли мягче и незаметнее для уха делать эту черновую работу, хотя на это уходило гораздо больше времени, чем сейчас.
Конечно, не все радиожурналисты прибегали к монтажу и наложению шумов в радиорепортаже. Были и такие, кто блестяще работал с микрофоном во время записи. Но они режиссировали радиорепортажи, что называется, внутри "кадра". То есть выбирали специальные позиции и на микрофон рассказывали о том, что видят, с учетом необходимых шумов и звуков. Тот же В. Михайленко на железнодорожных вокзалах специально просил, чтобы во время записи репортажей машинисты включали гудки, двигали или останавливали составы с вагонами. Многие в поисках достоверности с микрофоном и магнитофоном заходили в воду, на арену цирка и даже в клетки к диким зверям, поднимались в небо, опускались в шахты и т.д. У многих журналистов и звукооператоров были богатейшие личные звуковые фонотеки.
У редакторов и корреспондентов были свои любимчики среди операторов, т.к. многие из них не только виртуозно монтировали, но могли дать квалифицированный совет по поводу ударения в слове, определить, в каком помещении записывали, откорректировать звуковую фонограмму и т.п. Это Галина Тубольцева, Марина Баранова, Светлана Резницкая, Лариса Тюрина и др.
Из звукооператоров вышло немало журналистов и звукорежиссеров: это Николай Нейч, Елена Мошкова, Светлана Пастухова, Леонид Петрищев, Наталья Тагунова и др. Некоторые из них и сегодня работают на "Маяке".
ГОЛОВАНОВ: Был такой эпизод в жизни "Маяка". Грузия, мы, отмечали 800-летие рождения Шота Руставели. И я был во главе нашей радиобригады. Мы долго бродили по Тбилиси, а затем нас отвезли к месту, где проходили главные события. Километров за 400 от Тбилиси. Специально для нас к этому месту военные проложили линию, и, значит, в 15 часов 30 минут московского времени я начинаю вести очередной репортаж об этом событии. Огромный шатер на 600 человек во главе с партийными лидерами затихает. Значит, говорит "Маяк", московское время, какие-то новости прошли, а потом: "Сейчас мы включаем Грузию, репортаж нашего собственного корреспондента". И - мертвая тишина в зале.
Репортаж - минута 40 секунд, не более того. Все, я закончил и сел. И рядом со мной сидит Женя Евтушенко. И приносят баранью голову. Мне. А Женя говорит: "А почему ему баранью голову?" - "Слушай, дарагой, ты слышал "Маяк"? Так вот ему - баранью голову, а тебе потом".
ГИНДЕНБУРГ: Если говорить о популярности репортера, то не могу не вспомнить спортивного комментатора Синявского. Весна 1935 года. Через Одессу из Москвы проследовала сборная СССР. Ехали на товарищескую встречу с турецкими футболистами. Одесса встречает, Одесса провожает. Вся надежда на то, что, обратно с победой вернувшись, сборная СССР сыграет с одесситами. Ждем. Вдруг по городу разносится весть: выехали из Стамбула на теплоходе "Чичерин", но шторм, их куда-то понесло к берегам Румынии. И моментально по всей Одессе разносится молва о том, какой там был чудовищный аврал, и, конечно, командовал всем этим авралом Синявский. Он там перехватывал катавшиеся по палубе бочки, творил чудеса. Когда, наконец, "Чичерин" несколько суток спустя прибыл в Одессу, встречали не футболистов, встречали Синявского. Его стащили с трапа, его подбрасывали вверх несчетное количество раз. Потом вся Одесса говорила: "Вы слыхали, что творил Синявский?".
Много лет спустя, когда мы с Синявским были знакомы, я напомнил ему этот эпизод. Синявский даже немножко смутился: "Ну, что ты хочешь? Ну, одесситы любят футбол".
КУРАШОВ: Это было, наверное, в году 1963-м. Вдруг ранний утренний звонок домой: "немедленно, Лапин приказал". - "Куда?" - "На улицу Качалова". - "А причем здесь я и Качалова?" - "Лапин сказал, значит, все".
Ну, примчался туда. В самой большой качаловской студии мне дают почему-то в руки призывы ЦК КПСС к 1 Мая. Какие-то люди сидят, в основном все в серых костюмах, говорят: давай. "А что давай?" - "Читай". Ну, прочел. "Ну-ка, с выражениями". Ну, я с выражениями прочел. Третий раз, четвертый. Посовещались: хорошо, годится. Оказывается, на Политбюро обсуждали, кто демонстрацию на Красной площади будет открывать. Ну и, как всегда, сказали: "Ну конечно, Юрий Борисович Левитан". А Никита Сергеевич сказал: "Ну что Левитан? Вот я езжу в Лужники, там молодой диктор, хороший голос, это май, это праздник. А Левитан... что у нас, война?". Меня - под белы рученьки, и утвердили. И вот, значит, набрав воздуху откуда-то оттуда, ниже пояса: "Да здравствует 1 Мая! День международной солидарности трудящихся! День единства и братства народов всех стран!" И далее рекомендовалось: "Пролетарии всех стран, соединяйтесь!" И пошло, и поехало. Шел народ, нес знамена, Хрущев улыбался и говорил своим сподвижникам справа и слева: "Ну вот кто он? Кто он? Говорят: Левитан, Левитан. А это совсем не Левитан, это лужниковский диктор..." Что было, то было.
ГИНДЕНБУРГ: Маленький штрих о Горбачеве. У нас был корреспондент Аполлон Петров в Ставрополе. Как-то они нашли общий язык с Горбачевым. Горбачев благоволил к нему. Потом Горбачев уехал, стал секретарем ЦК КПСС. А с Аполлоном Петровым беда, он тяжело заболел - рак легких. Ну, он приехал в Москву, врачи посоветовали здесь попытаться все-таки спастись от недуга. Он не решался. Памятуя о былых добрых отношениях с Горбачевым, мы его накручивали: ну, позвони Горбачеву, ну, есть вертушка у Лапина. Он ни за что не решался. И вдруг однажды прибегает, запыхавшись, секретарша Лапина: "Где Аполлон Петров? Аполлона Петрова ищет Горбачев". Горбачев узнал, что такая беда с Петровым, он его разыскал и определил в больницу.
ЗУБКОВ: Перед этой встречей прочитал на доске новостей - крупным шрифтом набрано, что человек за четыре часа эфира теряет три килограмма. Если это так, тогда нас бы никого уже в живых не должно быть, потому что жизнь была только эфирная. В связи с этим расскажу вам одну новость. Однажды страна молчала шесть минут, точнее, пять минут 54-57 секунд. Это страшно, когда ты трясешь приемник, трясешь громкоговоритель, а "оно" молчит. Это состояние шоковое. А это случилось, между прочим, во время эфирных трансляций. Вы помните такой период, когда мы начинали трансляции: "Внимание, говорит Москва! Работают все радиостанции Советского Союза". Но, чтобы свести на один пульт, на одну кнопку управления все эти радиостанции, если не ошибаюсь, полагалось до одной минуты. И асы техники в Москве это делали за какие-то 50, 40 с чем-то секунд. А на месте события - только один корреспондент. Ни Центральный комитет партии, ни секретарь по идеологии, ни председатель Радиокомитета по телевидению и радиовещанию не имели права ничего сказать. Вся ответственность (вот тут шли килограммы на похудание) была на том, кто возглавлял трансляцию, кто был хозяином этого события. Только он мог сказать: давайте станции. И вот был один из ранних юбилеев Казахстана, и в Алма-Ате проходило крупное совещание. Хрущев проводил его.
Из-за разницы во времени получалось, что в это время в Москве очень рано. Как я ни убеждал, что бессмысленно давать в эфир трансляцию, со мной не согласились. А был у нас корреспондент в Алма-Ате Кирилл Раппопорт, прекрасный литератор, скрипач, стихи писал. Он приготовил для эфира текст, стихи, еще что-то там. И вдруг перед самым эфиром он говорит: "Мне плохо". Я говорю: "Как - тебе плохо?" - "Не знаю, я не могу, мне дурно становится". Я говорю: "Ну давай выйдем". А наверху театрального зала была оборудована маленькая ложа. Мы с ним вышли в коридор, где я его стал всячески успокаивать. И вдруг цепь охраны на ступеньках лестницы, поднимается к входу в нашу аппаратную импровизированную и становится часовой. И когда мы хотели войти, он сделал знак рукой: остановитесь. Никаких слов. И чем настойчивее мы были, тем он дальше пробирался к своей кобуре. Пока я сбегал вниз, пока я нашел руководителя Комитета безопасности, пока мы сняли охрану, естественно, прошло довольно много времени. Остаются считанные секунды до начала речи Хрущева. Технической бригаде говорю: "Не волнуйтесь, берите спокойно радиостанции, как они будут у вас, вы мне скажете".
Через какие-то 10-15 секунд говорят: "Все-все, начинайте, у нас радиостанции". Я говорю: "Этого не может быть, потому что так нельзя сделать быстро". И как я ни убеждал, все-таки они на меня подействовали, сказали: "Нет-нет, Москва говорит, что у них уже эфир, давайте, начинайте, а то опоздаете". Я начал с этих сокровенных слов: "Внимание, говорит и показывает Алма-Ата". Ну, провел начало, мы успели к выступлению Хрущева, я вышел в коридор, где был прямой телефон с Москвой, с главной технической нашей студией.
И начальник технического управления трансляций мне говорит: "Егор, почему ты молчишь?" Я говорю: "Миша, да что ты, уже идет там полностью эфир". Он говорит: "Почему ты молчишь? Ты знаешь, сколько мы стоим в пустом эфире?". И назвал мне цифру. "Что будем делать?" - "Не знаю, - говорит, - мы же не можем начать с половины фразы Хрущева". Я говорю: "Тогда, Миша, принимаем решение: ты стоишь с наушниками и со штекером и слушаешь трансляцию, я одеваю те же наушники и слушаю ту же речь Хрущева. И когда будет какая-то первая пауза, аплодисменты, логическая пауза, ты включаешь страну, а я нахожу возможность на какой-то паузе сказать, что происходит". Ну, так мы с ним и сделали.
ЕРМИЛОВ: Я вообще считал и считаю, что радио - это прежде всего эмоции. Потому что факт можно прочитать в газете, а по радио этот факт надо услышать. И для меня всегда очень важна была звуковая палитра. Я не понимаю, почему сейчас звук потерян? Вот звука нет. Все говорят, говорят, говорят... но ничего не слышно.
НЕЙЧ: Я перескажу короткий, самый короткий репортаж Алексея Ермилова. Новогодние вечера, в Манеже молодежный бал. Леша включает микрофон и говорит: "этот Манеж огромен, как вы знаете, он без подпорок, и здесь играют одновременно три оркестра. Вот послушайте".
ЕРМИЛОВ: Да, я бегал от одного к другому.
НЕЙЧ: У одного, второго, третьего... Три оркестра. И потом вдруг женский голосок: "извините, пожалуйста, можно вас пригласить?" На что Леша говорит: "уважаемые слушатели, на этом я вынужден прервать репортаж". Все!
ЕРМИЛОВ: "Репортаж прерывается по техническим причинам". Примерно так было.
ЗУБКОВ: Очень приятно, что Николай это вспомнил. Но я не только помню этот репортаж, так случилось, что я его визировал в эфир.
ЕРМИЛОВ: А, так вот как было? Выходит, всю ответственность взял на себя Георгий Иванович?
СЕМЕНОВ: Я когда был на Саяно-Шушенской ГЭС, записывал звук струй Енисея. На меня смотрели, как на полного идиота.
ЗУБКОВ: А ты знаешь, с чего началось звуковое радио? С записи Юрием Гальпериным шума воды Днепрогэса. И оно шло в эфир, как концерт, как мелодия, как звуковое изображение.
ЕРМИЛОВ: Но, между прочим, все звуки на телевидении, на радио называются шумами. Вот что бы ни было, это шум. Я помню, когда пришла на "Маяк" стайка студентов, они чего-то вокруг моего стола сгрудились и чего-то хохочут. Я думаю: что они хохочут? Потом смотрю, написано в скобках: "шум соловья". Ну, вот шум мотора ясно, а шум соловья...
НЕЙЧ: Никита Богословский один раз мне сказал: "Только сумасшедшему человеку могла придти в голову идея сделать позывными радиостанции фразу "Не слышны в саду даже шорохи..." Это было гениально сказано. Я, правда, нашелся: а "Темная ночь, только пули свистят по степи..." было бы лучше?" Он говорит: "Ну, поскольку с преступностью дела у нас... может быть, и лучше".
ЕРМИЛОВ: Действительно, мне кажется, что позывные великолепные. Хорошо, что они и сейчас звучат в эфире. Иногда они трансформируются в нечто современное. Но, может быть, это и хорошо.
СЕМЕНОВ: Оркестровая разработка, на мой взгляд, не очень удачная.
НЕЙЧ: С моей точки зрения, тоже. Там есть излишества.
ЕРМИЛОВ: Какая-то компьютерность идет, механистичность, нет лиричности.
СЕМЕНОВ: Компьютерность - это нормально. Не хватает просто вкуса.
ЕРМИЛОВ: Но если вернуться к звуковому репортажу, для меня всегда репортаж - это прежде всего звук.
Я всегда мечтал провести прямой эфирный репортаж из леса, но не удалось, просто я не мог доказать, что это так здорово: включаем подмосковный лес. "А что там происходит?". Я говорю: "Как что? Весна. Происходит весна, поют соловьи. Сегодня". - "Ну, какая разница, он же в записи?"
НЕЙЧ: Леша, я хорошо помню твой репортаж о восходе солнца. Ты сделал восход солнца, день в день, ночью торчал на каком-то мосту. И там была забавная ситуация: солнце восходит, Леша описывает это красочно и смачно, а рядом кто-то сопит. Он говорит: "И вот здесь какой-то случайный прохожий. Простите, а что вы здесь делаете в такое время?". Тот отвечает: "Я здесь живу".
БЕЗЯЕВ: Сейчас появилась уйма радиостанций, но мало кто понимает, что без звука, без образа их не слушают. Потому что человеческое ухо вначале воспринимает, как говорят, как это звучит, потом - кто и только наконец-таки третье - что. А у нас порой считается, что самое главное - это "что". Стремятся напихать как можно больше информации. Да еще пострашней. Мы старались с утра плохих новостей не давать. Потому что эти плохие новости вечером к тебе возвращаются. Это психология человека. И общество заводится.
ЕРМИЛОВ: Абсолютно точно. Это то, что сейчас не понимают, особенно телевизионщики. Начинают: катастрофа там, катастрофа здесь... И если не хватает своих катастроф, то берут зарубежные.
СЕМЕНОВ: Я хочу привести другой пример, когда я был буквально потрясен одним из репортажей Николая Нейча. Коля, ты, наверное, помнишь, вы с Людой Семиной были на стыковке БАМа. И оставался участок, где-то порядка трехсот метров между двумя нитками, которые тянулись навстречу. И вдруг я слышу, в репортаже Нейч говорит: "Люда, ты меня слышишь?". А Люда с той стороны говорит: "да, слышу". Я был потрясен, как по-человечески профессионально был дан образ сближающихся людей. Вот такие вещи запоминаются.
НЕЙЧ: На "Маяке" мне всегда было интересно копать вглубь. В утренних маячных "панорамах" была заложена идея: сначала - как говорит, потом - кто говорит, и лишь в третью очередь - что говорит. Потому что информация изо дня в день, в принципе, повторяется, но ей необходимо придать характер доверительности. Почему мы, журналисты, сами сели к микрофону? Ведь были дикторы, великолепные вышколенные люди, со словарями, с правильными ударениями, с правильной, поставленной речью, грамотные, практически не делавшие ошибок. А здесь пришли такие вольнолюбивые ребята, которые позволяли себе говорить отсебятину.
ЕРМИЛОВ: Но, кстати, тоже с правильными ударениями, с правильными интонациями. Перед эфиром обязательно заглянешь сто раз в словарь.
СЕМЕНОВ: Да, это одно. А другое - соблюдалась, я бы сказал, речевая чистоплотность. То есть не было в ходу словесной дешевки, вульгаризмов каких-то, матерных слов.
ЗУБКОВ: Это называется развязностью. Той самой, которую мы наблюдаем сейчас даже у популярных ведущих.
НЕЙЧ: Кстати, развязность отличается от свободного, не зашоренного поведения у микрофона. Как-то статистики просчитали лексику нашего информационного наполнения. И 90 процентов нашей лексики составляют всего-навсего 400 слов. Поэтому я попытался найти способ уйти от этих стандартных четырехсот. Например, "сегодня в Москве состоялось расширенное заседание Пленума Верховного Совета"... Стандарт. И я стал заниматься инверсиями, я стал создавать настроение за счет инверсии: "В Москве сегодня, как вы знаете, состоялось то-то..." Уже более человечно было, отход от стандарта. Я пытался новости пересказывать. Я хитрил, иногда вставлял специально ошибки, чтобы было естественно мое появление в эфире. Ну, такие легкие оговорки с легкими извинениями.
ЗУБКОВ: Рисковый ты парень, я тебе скажу, сознательно вставляющий ошибки в правильную речь.
НЕЙЧ: Да ничего страшного. А однажды я чокался с микрофоном. Был День радио, я вел программу и вдруг произнес такую филиппику микрофону, я сказал: "Голубчик, сколько на своем веку ты наслушался всякой ерундовины, всякого вранья и сколько доброго ты принес людям одновременно, благодаря тем, кто говорил в тебя. Но все это ты принимал и все честно передавал людям". Налил рюмку водки: "Давай с тобой чокнемся!" - и по микрофону. Это был фурор! Прибежал кто-то из выпускающих: что ты здесь делаешь? Кошмар совершенный!
А в другой раз я остановил музыкальное вещание в утренней панораме, чтобы создать настроение, я сказал: "Уважаемые слушатели, я специально прервал эту песню, чтобы сообщить вам о величайшем, правда, довольно часто повторяющемся астрономическом явлении: в эту минуту над Москвой взошло солнце". И песня пошла дальше. То есть вот такие ходы в утренней программе, создающие настроение, чувство доверительности по отношению к ведущему, - это была моя сверхзадача. Я и по шапке за это получал, за какие-то не слишком удачные находки. Но эта идея во мне осталась, она во мне живет и существует. И я уверен, что радио - это не чтение текста, это рассказ, пропущенный через собственную совесть, опыт и умение.