Мнения /
Блоги

28 ноября 2005 14:04

Военная сказка

Военная сказка

1

Это был первый полет в моей жизни - до этого я видел самолеты только издалека или на картинке. И машина никак не хотела улетать - борт в Моздок с грузом гуманитарной помощи для наших ребят в Чечне задерживался в Пулково трижды из-за технических проблем. Каждый из нас - а нас было четверо, питерских журналистов - уже попрощался с родными и коллегами, не хотел лишний раз трепать им нервы и разбредался по друзьям. Наконец старенький "АН" привели в порядок, и мы взлетели.

Поскольку никто не предупреждал меня, что пить водку в стареньком "АНе" вредно, в Моздоке я ступил на землю со страшной головной болью. И сразу увидел, как из КамАЗа выгружают на взлетную полосу "груз-200". Мало что соображая, я помог вытащить из самолета гуманитарную помощь - продукты, медикаменты и памперсы для раненых бойцов, и уже не помню, как оказался в переполненной казарме, где на наше появление никто не обратил внимания. Кто-то ел, кто-то пил, кто-то спал, кого-то куда-то вполголоса вызывали, а кто-то приходил. Ночью в военном городке стреляли, и наутро мы узнали, что перепившиеся офицеры превратили в решето деревянный сортир. После завтрака в столовой (я удивился, как хорошо кормят ребят) нас отвели в пресс-службу. Косящий под крутого штабной капитан очень долго пытал, зачем нужно в Грозный и знаем ли мы, что такое война. Кстати, именно здесь, в Моздоке, в штабе Объединенной группировки, в ночь с 31 декабря на 1 января вовсю отмечали Новый, 1995-й год. А наши мальчишки в это время пёрли наугад в Грозный на верную смерть - за сутки была перестреляна 131-я майкопская бригада Краснодарского корпуса генерала Пуликовского...

В конце концов нам выдали бумажки, в которых было написано, что мы имеем право "находиться в зоне боевых действий и на постах с видео-, фото- и звукозаписывающей аппаратурой". А всем сотрудникам МВД, МО, ВВ и ФСК предлагалось "оказывать подателю сего всяческое содействие". Бумажка эта, выданная мне 13 февраля 1995 года, до сих пор лежит у меня в паспорте, и я берегу ее как зеницу ока. Наконец, с божьей помощью и военной колонной мы отправились в Грозный. На выезде из Моздока мне попался на глаза огромный щит: "Да здравствует нерушимая дружба между народами".

2

Организовала нашу поездку удивительная дама. С самого начала войны Галина Васильевна постоянно моталась в Грозный, выбивала борты, попадала под ракетные удары, возила гуманитарные грузы, искала пропавших без вести, и, наверно, мало было таких, как с нашей, так и чеченской стороны, кто бы ее не знал. Кроме нас, она взяла с собой Александру Яковлевну Гудкову - врача-кардиолога, у которой в Грозном осталась мама. Когда стало окончательно ясно, что в Чечне вот-вот что-то произойдет, она пыталась уговорить ее уехать в Петербург, но безуспешно. Бабулька не захотела оставлять дом с нажитым добром. Еще в самолете Сашка Горшков, который уже бывал в Грозном и неплохо его знал, спросил, где она живет. И, услышав адрес, сразу помрачнел. Именно там происходили одни из самых страшных боев, и целого там не осталось практически ничего. Оно и понятно: когда война идет в городе, противника сначала молотит артиллерия, а уже потом то, что осталось, добивает пехота. Но Александра Яковлевна твердо сказала: самое главное - добраться до родной калитки. И возле нее обязательно будет стоять ее мать.

Страшно пылящая колонна часто останавливалась, и мы разминались возле машин. Меня поразило, что на дворе стоял февраль, а в поле кое-где уже пробивалась молодая травка. Наконец мы пересекли границу с Чечней, и первое, что я увидел, был сгоревший БТР. На подходе к Грозному подбитая техника стала попадаться на каждом шагу. Пару раз я видел обломки вертолетов и самолетов. Торчащие из поля плоскости выглядели довольно жутко. Ближе к столице Чечни дорогу сплошь заволокло черным дымом - где-то вдалеке что-то очень мощно горело, слышалась пальба, и гарь затянула всю долину. И туда, где горело это что-то, шла колонна танков. И вот - Северный перевал, и внизу - Грозный. Совсем недавно здесь красовался вывешенный чеченцами плакат: "Дорога в ад - добро пожаловать!" Вспоминаю Моздок и "Дружбу народов". Сначала мы оживленно переговаривались, показывали друг другу развалины домов, горящий газ, бьющий струей из перебитой трубы, а потом, когда прошли Мост Дружбы, ошеломленно замолчали. Даже Сашка, который все это уже видел. Я вертел головой направо и налево и пожирал глазами то, что сделала с городом война. Собственно говоря, города не было. Была дымящаяся, чадящая груда развалин, наваленные по краям дороги сожженные танки, бэтээры, грузовики, и - трупы. Трупы, которые лежали там уже не один день, и на которые никто, кроме нас, не обращал внимания. Их начали было уже собирать, но дело это оказалось довольно опасным. Боевики подкладывали под трупы, засовывали им под мышки гранаты с выдернутым кольцом и не снятой чекой. Поднимаешь тело - взлетаешь на воздух. Чтобы узнать, заминирован ли труп, приходилось привязывать его к бэтээру и сдергивать с места. Так и гнили многие из них на улицах и в домах, растаскиваемые собаками.

Была уже совсем ночь, когда мы подъехали к Северному аэропорту, и было жутко видеть в черном небе мутные кровавые отсветы ближних и дальних пожаров.

3

В родном 129-м Каменском полку нас встретил замполит Петрович, завел в палатку и коротко обрисовал боевую обстановку: держаться только вместе, по одному никуда не ходить, никуда не ходить без сопровождения вооруженного бойца, и вообще никуда не ходить. Так что в туалет мы ходили под конвоем. Общий язык с замполитом мы нашли сразу: это был крепкий бородатый майор, пробитый войной профессионал, и сразу стало ясно, что в мирной жизни у него начнутся проблемы. Мы выпили за встречу, достали диктофоны и стали задавать вопросы. Было что-то нереальное в том, как этот человек ровным негромким голосом рассказывал страшные вещи. Вообще 129-й мотострелковый был абсолютно не подготовлен к той мясорубке, в которую его швырнули в новогоднюю ночь. В Каменке под Петербургом его готовили для совершенно иных целей - для выполнения миротворческих задач. А тут - война в городе... С нею столкнулись впервые не только солдаты, но и офицеры. Нашу технику жгли напропалую: гранатометчики расстреливали танки и бэтээры в упор - в городских условиях, и тем более в частном секторе, где улицы узки, возможности для маневра не было. Если в какой-нибудь многоэтажке объявлялся снайпер - его снимали издалека с помощью "шилок" или танков - за то, чтобы взять живьем, приходилось платить большую цену. Хотя взяли как-то раз одну дамочку, убившую пятерых ребят. Проверили документы - и она оказалась из Петербурга. Мастер спорта по биатлону. Называть ее адрес нам не стали, сказали только, что с окраины. Кончали девицу с огромным удовольствием.

В новогоднюю ночь, когда вошли в Грозный, в госпиталь, стоящий в Ханкале, лишь с Каменского полка доставили 128 человек. И это были только раненые бойцы, не считая убитых. Убитых же нагрузили в несколько грузовиков, причем многих просто не нашли. 129-й полк называли "черным". Когда мы приехали в медицинский отряд специального назначения N660, начальник госпиталя, похожий на медведя огромный хирург с Суворовского проспекта, разрыдался и долго не мог говорить. За четыре месяца его команда поменялась трижды, а он так и оставался там, пропустив через госпиталь тысячу двести ребят. А ранения были у них самые страшные - голова, живот, позвоночник. Они шли нескончаемым потоком, когда брали военные городки - 2-й и 86-й, а также швейную фабрику, за которую бились полторы недели, и трамвайный парк. Дело было зимой, боевики шли в белых маскхалатах в обтяжку, и в бинокли ночного видения были видны только их горящие глаза. "Духи" были абсолютно отмороженными, и выбегали с гранатометами прямо под пули. В упор даешь по нему очередь, а он стоит. И лупит в тебя в ответ. И пока не изрешетишь его насмерть - так и будет стоять.

Это в феврале трамвайный парк представлял собой лишь лабиринт исковерканных вагонов, а тогда из гранатометов били друг друга метров с пяти из трамвая в трамвай. Уже потом, когда его взяли и стали разгребать трупы, выяснилось, что там были не только чеченские смертники, но и наемники - татары, моджахеды и даже украинцы. Немудрено, что грачёвский блицкриг провалился с треском. Против наших стоял сильный, жестокий и хорошо подготовленный враг. Уже потом местные жители из русских рассказывали нам, что, когда к власти пришел Дудаев, всем чеченцам стали раздавать по грозненской прописке оружие, обучали военному ремеслу. С автоматом ходил практически каждый, у некоторых было по два-по три, очень многие гражданские умели пользоваться гранатометом. Трансформаторные будки, подземные коммуникации - все это еще до войны было превращено в укрепленные огневые точки. А у русских отбирали машины, квартиры, использовали жен, дочерей... Каким местом думала тогда наша власть, и кого за это нужно ставить к стене - вопросы, разумеется, риторические.

4

"А почему говорят, что в Грозном оранжевый снег?" - спрашивает Лешка Захарцев, подразумевая слухи о химическом оружии. "В смысле? - удивляется замполит, и тут же догадывается: - А-а-а, так это же тылы дурака валяют! Зажигают шашки-приводы вертолетов оранжевого дыма, вот у них снег и оранжевый. В бою не был, так хоть тут чего-нибудь дернуть! Стоял тут у нас тыл, когда немного поутихло. Так то ракеты сигнальные пустят - одну палатку чуть не сожгли, то сигнальный дым! И стоят, довольные, в пыли кирпичного цвета - сами обсыпались!"

Полушутя замполит пожаловался на дисциплину своих боевых ребят. После того, как закончились самые страшные бои, поредевший личный состав заметно расслабился. Только-только они брали институт, совсем недавно - Консервный завод, если и удавалось поспать - то вповалку, где придется, а тут - затишье и необходимость заняться бытом! Убирать сортиры, чистить сапоги, приводить в порядок форму... Наверно, они имели право расслабиться. И не мог замполит наказать чумазого бойца, наотрез отказывающегося вымыть лицо: бесящая командиров солдатская примета - помоешься - убьют... И не мог ничего сделать с принявшим на грудь солдатом, потому что вчера он потерял друга, а сегодня ему исполнилось 19 лет... И не смог замполит отправить домой отца, который нашел в этом аду своего сына-танкиста и захотел воевать вместе с ним. Выдали ему форму, оружие, и так и ходили они в бой - сын на танке, а сзади, с пехотой, - его отец.

А с выпивкой проблем не было. После того как наши взяли коньячный завод, его было безумно много: в канистрах, в бутылках - настоящего, хорошего коньяка. Много мы выпили его за нашу поездку с замполитом и командиром полка, но алкоголь не забирал.

5

Поспав - в палатке было очень душно, печка раскалилась докрасна, - мы стали собираться в дорогу. Первым делом мы должны были найти маму Александры Яковлевны. Или же убедиться в том, что ее уже нет. По крайней мере, замполит, узнав, где она жила, только безнадежно покачал головой. Предупредив для очистки совести, что ехать на борту опасно, он разместился вместе с нами на броне, и мы поехали. Слова его не были пустыми - тогда, в феврале, автоматная очередь могла полоснуть из любого зияющего окна, и перестрелки то и дело вспыхивали то здесь, то там. Центр города! До сих пор стоит у меня в глазах автобусная станция - настолько прошитая пулями, что через нее можно было глядеть насквозь. И еще более нереальной выглядела среди этого кошмара наполовину уцелевшая улица Жуковского, которая шла в сторону Консервного завода. Правая ее сторона сохранилась практически полностью, - местные жители пришли к нашим и сказали, что боевиков к себе не пустят. Так и случилось, и правую сторону наши не тронули. На некоторых парадных висели деревянные таблички: "Здесь живут люди".

Удивительно, но среди развалин теплилась жизнь. Вот невдалеке от моста через Сунжу у грузовика стоит кучка людей - раздают гуманитарную помощь: консервы, мука, сахар, кое-какая одежда. Останавливаемся, спрыгиваем с бэтээра, подходим к народу. Пожилая русская женщина-врач. "Я не могу найти слов, но это хуже Сталинграда. Бесконечные бомбежки, опустились мы до предела, нет газа, еды, воды... На улицах трупы, скоро весна, могут начаться эпидемии... Иду вот в Старопромысловский район, проверить, жива ли знакомая. О будущем не буду говорить - тут и десяти лет мало, чтобы все восстановить..." Двое мужиков, тоже русские: "При Дудаеве друг за друга держались, так и выжили. Работали за бесплатно. По городу в последнее время толком не ходили уже. Как к власти Дудаев пришел, так и разбой начался. Машины отбирали... Грабили, грабили, грабили. Погибших много. Очень, очень много погибших. Здесь вроде чуток подобрали, а там, в Заводском, до сих пор люди гниют, собаки растаскивают, страшно смотреть".

Чеченцев практически нет - говорят, что незадолго до начала войны они уехали в села и горы.

А вот - ремонтная база. Замполиту там что-то нужно, и мы заворачиваем туда. Где-то поблизости слышится довольно густая автоматная пальба, а солдаты спокойно возятся с разбитой техникой. "Кто это там?" - спрашивает замполит у ремонтников, кивая в сторону перестрелки. "А-а-а-а..." - равнодушно машут те рукой.

Здесь собирают то, что еще можно собрать, эвакуируют то, что вернуть к жизни нельзя, подбивают потери. А потери велики. Практически в каждой роте по несколько машин. Если снаряд попал в моторно-трансмиссионное отделение - в лучшем случае надо менять двигатель. А в худшем - отправлять машину на металлолом. А бронебойные и кумулятивные снаряды пробивают любую броню - ее не берут только пули, осколки и крупнокалиберные пулеметы. Да вон БТР стоит! В броне - огромная дыра, в которую может пролезть человек. Это поработал гранатомет. Так что экипаж защищен довольно условно.

Молодой веселый капитан. "Что мне больше всего запомнилось на этой войне? - смеется. - Обстрел нашей доблестной артиллерией, нах... Своих же, нах... - Опять смеется. - И когда наша авиация заходит над нами и начинает ракеты над нами разряжать - это тоже очень впечатляет, нах...!" "Дудаевские диверсии? Да не, нах..., местные просчеты, наверно, несогласованность..."

Но были и диверсии, когда чеченцы путали нашим координаты, и свои накрывали своих.

Пока нет замполита, отхожу побродить за базой. Вижу приоткрытые воротца в какой-то двор, хочу заглянуть, натыкаюсь на табличку "Осторожно, мины!" и решаю, что геройство здесь неуместно.

Возвращаюсь к ребятам, и мы вместе слоняемся по территории мастерских. Под ногами валяется множество хитроумных приспособлений для танков и бэтээров: дальномеры, приборы ночного видения, прицелы и еще много всякого, назначение чего нам неизвестно. Все это можно взять с собой, но все это безумно тяжелое. Поднимаю неизвестно зачем россыпь патронов к калашникову, которые почему-то в огромном количестве разбросаны по всей территории мастерской, и сую в карман. Кто-то из солдат предлагает мне за так РГД-5 и пистолет. Я боюсь и не беру. Это только потом выясняется, что вывезти домой можно было все что угодно.

Ремонтники устраивают специально для нас спектакль. Выбирается пустой трофейный бензовоз, извлекается гранатомет, нам рекомендуют отойти в сторону и открыть рты во избежание проблем с барабанными перепонками. Старлей кладет длинную зеленую трубу на плечо. Оглушительный выстрел метров с тридцати, разбитая цистерна горит, в воздух взлетают куски крыши, дверей и капота. Как в замедленном фильме, они долго плавают в воздухе в черном дыму.

Спектакль окончен, дана команда, мы прощаемся и едем дальше. Между двумя неплохо уцелевшими пятиэтажками танки выбили гусеницами огромный ров.

Натыкаемся на эмвэдэшный пост - военные потихоньку передают власть внутренним войскам. Опять останавливаемся поговорить и покурить. "Обстановка вроде пока спокойная - по ночам только стреляют..." При малейшем сопротивлении внутренние войска открывают огонь на уничтожение - иначе потеряешь голову или, что еще хуже, попадешь в плен. А враг никогда не сдается сам. Если и удается кого-то взять, на предварительных допросах, перед сдачей контрразведчикам, они твердят только одно: "Аллах акбар".

Начался район деревянной застройки. Частный сектор. Оттуда, из исковерканных минами и очередями домов, зловеще тянет чем-то сладковатым. И - редкие собаки, как тени рыскающие в разбитых домах. Чем они там питались? Я старался об этом не думать... Говорят, именно здесь поставили на днях к стенке двоих гражданских, которые шмонали в домах, превращенных в могилы, в поисках добра... Совсем немного до площади, и вот уже улица, которая нам нужна. Сашка Поздняков присвистнул (светлая ему память, он не берег себя и умер от воспаления легких), а я негромко выругался. Нам все стало ясно. Целых домов на улице не было, как не было на ней ничего живого. А вот из заброшенных садов и огородов исходила опасность, настолько материальная, что я сразу ощутил ее кожей. Замполит подобрался. Несмотря на то что в целом город был уже взят, завалить могли откуда угодно. Бывало так: вылетит на улицу с ревом уазик, откинут на нем брезент, пальнут из гранатомета и тут же скрываются в частном секторе. И пока город не прочесан полностью, никто не может гарантировать, что вон в том садике по левую руку за домом не затаился танк.

Поворот. Картина та же. В полуразрушенном доме слышится шум. Мы останавливаемся, из бэтээра выскакивают трое бойцов, и вместе с замполитом осторожно обследуют дом. Никого. В этом районе стоит такая мертвая тишина, что даже прошмыгнувшую крысу можно спутать с человеком. Замполит сигналит, мы тоже заходим в дом, в котором уже появились признаки запустения, и самый первый из них - застоявшийся затхлый запах. Где семья, что сталось с этими людьми? Погибли под бомбежкой? От мин, осколками которых посекло все стены? Догадались вовремя уехать, бросив все свое хозяйство? Всю эту разбросанную по полу посуду, книги, мебель, письма, детские игрушки? Собирались так быстро, что в доме остался зачерствевший хлеб и какая-то заплесневелая еда? Я хочу найти фотографии, но времени у нас мало, к тому же заходить в незнакомые дома опасно - можно нарваться на засаду. Хочу зайти в огород по нужде, но замполит не дает - могут быть мины-растяжки. Мы едем дальше. Еще один поворот - и та же картина. Мертвые дома и мертвая тишина. Ловлю себя на мысли, что мы давно уже молчим. Впереди еще один поворот, две минуты ходу, и будет площадь. Мы почти на месте. Выходим на последнюю прямую. В конце улицы слева виднеется более или менее уцелевший дом. Возле калитки стоит старушка и, прикрывая рукой глаза от солнца, смотрит на нас. Этого не может быть. Это похоже на сон. Из бэтээра слышится вскрик, изнутри выбирается Александра Яковлевна, прыгает прямо на ходу и как подстреленная бежит вперед. Еще несколько секунд - и две женщины замирают друг у друга в объятиях. Мы подъезжаем и глушим двигатель. Ни дочь, ни мать ничего не говорят. Они просто плачут.

Краем глаза вижу, как замполит отворачивается к броне. У нас тоже на глаза наворачиваются слезы, но - проклятое журналерское ремесло! - мы тут же включаем диктофоны....

Всю войну она прожила в этом доме. У нее не было даже хлеба, а пару дней назад российские солдаты отобрали у нее резиновые сапоги. Даже когда начинали стрелять, она не спускалась в подпол - боялась пропустить свою дочь. Одна мина разорвалась у нее в огороде, попала в виноградник, несколько осколков через окна залетели в дом. Она верила, что ее заберут. "Я очень надеялась. Дочка у меня не брехливая. И Бога, самое главное, просила... Как же я Творца небесного просила, чтоб меня забрали!" - Плачет. На всей улице вместе с ней в живых осталась только ее соседка, которая постоянно уговаривала прятаться от огня, но она не соглашалась. "А как я могла согласиться - меня б тогда не нашли. Вот и сижу я в доме, а вокруг все гремит, гудит! Нонешнюю ночь даже стены ходуном ходили..." - Опять плачет. Я спросил ее - не жалеет ли, что осталась в Грозном? Неожиданно твердо бабулька сказала: "Вы знаете, дети, что. Когда Гитлер напал на Польшу, на Владимир-Волынск, и я сразу тронулась с детьми, то - жалела. А поэтому я решила здесь все испытать. И теперь я не жалею - у меня все разбито! До конца все разбито! Наверно, Богом так было дадено - чтоб мне это все пережить... Это не первая у меня война, но таких воинственных я не видала..."

Спустя пять минут она уже деловито собирала какое-то тряпье, нитки, кастрюльки, пыталась взять примус, еще что-то, но замполит не дал - времени и места в бэтээре было мало. Это и было то "богатство", которое она так боялась бросить.

Ну, вот и все. Кряхтя и охая, с нашей помощью она забралась в БТР, в последний раз посмотрела на дом, перекрестилась, еще раз заплакала, и мы поехали в полк.

В полку Александра Яковлевна все бегала вокруг нее, о чем-то хлопотала, чем-то укутывала и все время целовала и гладила по голове.

После этого были новые истории, новые события, новые люди и новые впечатления. За эти годы многие из них уже потускнели, стали расплываться и забываться. Но старушку среди развалин, высматривающую из-под руки БТР, я не забуду никогда.

Прилетев домой, я целую неделю пил.

Чечня, февраль, 1995 г.

Денис Сафонов