Накануне Новогодья не с руки заниматься разборками и претензиями. Не то настроение. Но попробовать разобраться, что же представлял собой журнальный процесс уходящего года и последнего квартала, в частности, видимо, стоит.
Неслиянные потоки
Когда одна река впадает в другую, на протяжении сотен километров их воды могут течь параллельными потоками, практически не перемешиваясь друг с другом. Казалось бы, всё должно смешаться, ан нет.
Этот образ приходит на ум всякий раз, когда листаешь номера "толстых" журналов. Обложки у них могут быть разных цветов - белые, палевые, сероватые, голубоватые, жёлто-коричневые ("Звезда") и т.д., но тексты, размещаемые под ними, делятся, строго говоря, на два вполне автономных и не сообщающихся между собой течения. И разница между этими категориями сочинений, кстати, не всегда находится в соответствии с делением журналов на "патриотические" и "демократические". Водораздел проходит не по части формальных изысков и приёмов, используемых авторами, а в плоскости этики: как автор относится к изображаемому материалу. Именно тут лежит камень преткновения.
Расхождение состоит, собственно, в том, сочувствует автор своим героям, сопереживает им, стремится передать читателю это своё состояние или, напротив, холодно и равнодушно, хотя и мастерски и искусно, ведёт репортаж о том, по выражению одной молодой поэтессы, "как корчатся оне в своих мультипликационных комах".
Скучно, господа!
Особенно ярко эта черта проявляется в журнальной прозе. Флагманом одного из названных направлений (назовём его мультипликационным) является журнал "Знамя". Вот, скажем, в повести А. Бузулукского "От Харитонова ушла мать" (№ 10) главный герой озабочен поисками пропавшей родительницы. Кажется, есть повод для тревожных и ярких переживаний. Но ощущения его фиксируются с нордическим спокойствием протокола: "В метро Харитонов присматривался теперь к двум категориям людей - к пожилым копотливым женщинам, надеясь в ком-нибудь из них вдруг обнаружить мать, и к своим невыразительным одногодкам - ради дополнительной самоидентификации. Среди первых некоторые потерянные низкорослые старушки поразительно напоминали его мать. Среди вторых доминировала всё та же щетинистая преждевременная тщета".
Почему мы должны рассматривать эту прозу как художественную - непостижимо!
Но что мы прицепились к одному Бузулукскому. В том же номере есть повесть С. Файбисовича "Остатки сладки". История, как вы поняли, романтическая. Про любовь. И действительно, после кратковременной рекламы Жириновского и слабоалкогольных коктейлей автор переходит к самому главному. Утверждая, что он никакой не выдумщик, Файбисович открывает некий список прелестных имён, опасаясь назвать: "Варю Валей, а Валю Варей или, там, Варю Верой, Веру Надей, Надю Любой, Любу Людой, Люду Лидой, Лиду Ликой, Лику Лёлей, Лёлю Олей, Олю Юлей или Лорой, Лору Ларой, Лару Лерой..." Утомились, читатель? А зря. Ведь я список б..дей прочёл до середины всего лишь, а сколько там ещё безграничной нежности! В общем, вы поняли, о чём я.
Средоточием плохой прозы стал в последнее время "Октябрь". На протяжении трёх номеров он отдавал свои площади под роман Алана Черчесова "Вилла Бель-Летра" (№ 10 - 12). В своё время ветер геополитических перемен забросил автора в Европу. Ныне он наполнен и обуреваем впечатлениями, которые пытается загнать в пределы художественной прозы. Но ничего не получается. Ну не художественная она, и всё тут! Скорее это инструкция для начинающих литераторов, как не надо писать: "Опыт подсказывал, что там, где можно подумать хорошо или плохо, лучше довериться худшему: беллетристика - не молельня (а кто это утверждал-то?! - С.К.), а скорее чистилище. Это-то и привлекает миллионы - ступить за пределы обмана реальности в обман ханжеской совести, по-мазохистски упивающейся чьей-то выдуманной греховностью и втихомолку примеряющей на себя все соблазны её преимуществ". Если прочесть последнюю фразу раз пять, то смысл её станет более или менее ясным, но смысл-то - убогий!
О бедном рассказе замолвите слово
А с другой стороны - что? Там картина совсем иная. Писатели, чаще всего выступающие в столь немодном и третируемом ныне жанре, как рассказ или небольшая повесть, демонстрируют как раз то, чего остро недостаёт указанным выше собратьям по перу. Кому-то их проза может показаться старомодной и традиционной (и отчасти это можно принять). Но, насколько мы можем судить, антиквариат всегда в цене. Да и следование великим традициям никому ещё не мешало.
В очередном "Новом мире", где холодной, фокуснической прозы, обозначенной выше, тоже хватает, всё же ощутим поворот к корневым вопросам жизни; например, напечатана история А. Тихолоза "Без отца", в которой простые и внятные жизненные коллизии неожиданно задевают и требуют вчитаться. Отец повествователя медленно умирает от рака, да и умер, собственно, уже. Рассказ ведётся постфактум. Но, проходя по ступеням его перемещения в мир иной, мы понимаем некие важные истины.
К сожалению, не обошлось и без досадных промахов: излагая сочувственную историю умирания близкого человека, А. Тихолоз для чего-то и без всякого повода задевает честь недавно умершего выдающегося поэта.
Столь же ясен по замыслу и исполнению небольшой текст Р. Сенчина "Володька" ("Дружба народов", № 11). Его рассказ о трактористе, которому ампутировали обе ноги, звучит удивительно органично и задушевно, без всякой при том жалостливости. По жанру это скорее - быль. А по сути? Да что сказать - вот он "новый реализм" во всём своём блеске, сколько бы в его существовании не сомневались молодые (и не очень) критикессы.
Но вот работа широко разрекламированного ныне Дениса Гуцко "Орлы над трупами" ("Дружба народов", № 10) удалась лишь наполовину. Ситуация, обрисованная автором, узнаваема и понятна: умирает хозяин похоронной фирмы, а его молодой подчинённый испытывает сложный комплекс ощущений от осиротелости (бизнес разваливается, да и вообще из жизни ушло что-то очень важное) до жгучей ревности (выясняется, что шеф его был любовником его подруги). Но выхода из любопытной коллизии писатель не находит, не помогает ему и невнятная эмблема со странными птицами, невесть откуда взявшимися на полях. То, что герой не знает, как они называются, полбеды, а вот что не знает автор, это - беда. Беда нынешней молодой прозы: слабое владение техникой описания натуры. И если уж следовать логике создаваемого образа, то орлы тут ни при чём, они трупами не питаются. Скорее можно было бы говорить о грифах или воронах, но ни та, ни другая символика тут почти не прописана.
В том же номере журнала ("Дружба народов", напомню, на протяжении всего года демонстрировала серьёзное отношение к прозе) помещён интересный рассказ Г. Джугашвили "Погремушка". И опять-таки ничего сверхъестественного в нём не происходит. Героиня стоически воспитывает своего слабослышащего сына, вместе с ним мучается, тревожится и страдает. Но хочется сопереживать Асе и её Мальчишке. Почему? Да по той простой причине, что сам автор им сочувствует и проживает вместе с этой нескладной семьёй часть своей земной юдоли.
Элементарен по теме и смыслу рассказ В. Брюховецкого "Старик и Сеттер" ("Москва", № 11): отношения старого охотника и его верной собаки. Что, мы охотничьих рассказов не читали, что ли? А всё равно, пулей пролетев по вроде бы неказистому сочинению, испытываешь глубинное удовлетворение, оттого что рецепт написания добротной прозы, оказывается, отнюдь не утрачен.
По-своему любопытен (прежде всего своим содержанием) роман В. Богомолова "Жизнь моя, иль ты приснилась мне?.." Поскольку его публикация в "Нашем современнике" ещё продолжается, о концепции и идее судить нельзя, но, конечно, сама жанровая принадлежность вызывает сомнения.
Ставлю бутылку!
А что же стихи? Там картина аналогичная. В "толстых" журналах можно встретить стихи двух, максимум трёх типов. Первая группа - постмодернистский трёп. Можно брать любой текст, который придёт вам в голову, разбивать на стихотворные строки и - получать за это гонорар.
Ей же Богу
я готов смириться
со многим...
Почти со всем.
Я готов, укатавшись
на крутых этих горках,
согласиться...
(Т. Кибиров, "Знамя", № 11)
Готов поставить бутылку тому, кто докажет, что это поэзия.
Другая группа текстов опять-таки характеризуется тем эмоциональным наполнением (теплотой, болью, отчаянием), которое автор вложил в них помимо чисто стихотворной техники (хотя и она нередко отходит на задний план и не отсвечивает). К таким душевно наполненным публикациям я бы отнёс подборку О. Хлебникова "Пятиконечный знак" ("Новый мир",
№ 11). Хотя там тоже не всё равноценно.
Запомнились также негромкие, но вдумчивые стихи В. Коробова (тот же номер),
Н. Мирошниченко ("Наш современник", № 11), у неё немало риторики, но есть и свежие строки, В. Шемшученко ("Москва", № 10), который в последнее время работает активно, но несколько смущает обилием своей продукции, О. Кочеткова и В. Лапшина ("Наш современник", № 12), А. Мережко ("Московский Парнас", № 7).
Следует отметить и интересные публикации поэтов, которые уже принадлежат вечности: А. Прасолова ("Москва", № 10), Н. Панченко ("Дружба народов", № 11), Н. Дмитриева ("Наш современник", № 11).
Выбранные места
Ну и несколько слов о публицистике и критике. Они местами были интересны, но именно местами. И вот эти места:
1. Переписка Т. Глушковой со Ст. Куняевым ("Наш современник", № 12), хотя она воспринимается некоторыми как чересчур конфиденциальная. А вот посмертные записи А. Твардовского ("Знамя", № 10) разочаровали монотонностью: все проблемы крутятся в основном вокруг того, брать кремлёвский паёк или нет, ну и собственных старых текстов.
2. Статья М. Кронгауза "На фоне Путина..." ("Новый мир", № 11), где предпринята продуктивная попытка разобраться, чем же привлекает нынешний президент беллетристов, в массовом порядке вставляющих его как героя в свои опусы.
3. Спорная, слегка отдающая "Сатанинскими зигзагами", но любопытная реконструкция А. Королёва "Похищенный шедевр" ("Знамя", № 11).