Президент Академии российского телевидения и ведущий программы "Времена" на главном канале страны убежден, что свобода слова – не пустой звук, а телевидение способно помочь построению общества неравнодушных граждан.
– Владимир Владимирович, раскройте тайну: вернулась ли на телевидение цензура и насколько она жесткая?
– Давайте договоримся о терминах. На телевидении сейчас нет цензуры. Цензура – это когда ты идешь к цензору, он смотрит твой материал, что-то вычеркивает и ставит штамп, где написано: "Разрешено". Я это проходил. Сейчас у нас нечто другое. Во-первых, довольно жесткий контроль сверху, заключающийся во встречах и телефонных звонках, где журналисту подробно объясняют: что надо сказать и чего не надо делать. Но это еще полбеды. Главный сдерживающий фактор – колоссальная самоцензура, когда у работников телевидения при любом намеке на то, что существует какая-то опасность, срабатывает, как у собаки Павлова, соответствующий рефлекс. Никто не хочет потерять работу. Хороший телевизионный политический обозреватель отличается тем, что умеет победить своего внутреннего цензора. Но одновременно с этим он должен правильно понимать понятие "свобода слова". Свобода – это драгоценное завоевание, которое требует от человека особого обращения и ответственности в отличие от весьма любимого в России понятия – вольность. И я льщу себя надеждой, что ответственно отношусь к своей свободе. Возможно, поэтому в последние годы на меня никто не пытался оказать давления.
– Иначе говоря, вы хорошо прочувствовали границы дозволенного идеологического коридора. Но не мешают ли эти рамки полноценному политическому анализу?
– Конечно, мешают. Но иначе не бывает. Я знаю не понаслышке: на каком бы телевидении и в какой бы стране вы ни работали, подобный коридор есть всегда, он может быть только чуть шире или чуть уже. Это правила игры. Первый канал принадлежит не мне. Канал решает: покупать нашу программу или нет, и какой она должна быть. А чтобы не приходилось слишком уж ломать себя – нужно выбирать канал, подходящий тебе по мировоззрению. Лично мне подходит Первый – на нем я говорю то, что хочу, и не говорю того, что мне противно. И сегодня я вряд ли стал бы работать на другом канале. Но притирка все равно заняла немало времени. Мы встречались с генеральным директором Константином Эрнстом каждую среду, и я рассказывал ему, о чем будет наша следующая программа, каких гостей мы хотим пригласить в студию. В этом нет абсолютно ничего предосудительного: человек платит деньги, поэтому имеет право знать, что он покупает. У нас бывали с Эрнстом споры, иногда довольно резкие, по поводу того или иного гостя или темы. Но чаще всего спор был связан вовсе не с тем, угоден или не угоден власти тот или иной фигурант, а с тем, будет ли рейтинг у программы, станут ее смотреть или нет. Важно, что все это обсуждалось заранее и во время эфира меня никогда не одергивали. Константин Львович часто бывает в студии, и не было еще случая, чтобы он говорил "не спрашивайте это" или "заткните того". У нас с ним договоренность: в тот самый момент, когда я почувствую, что не могу делать того, что хочу, – я уйду. И, к счастью, я себе могу это позволить.
– На вашей программе присутствуют зрители. Но непонятно, что эта публика делает: она лишь молчит и хлопает по знаку ассистента. Зачем эти люди приходят?
– Аудитория, хотя и молчащая, все равно создает на экране определенную эмоциональную атмосферу, делает программу более живой. Некоторые пытаются понять, о чем мы говорим, другие "отсутствуют". В нужный момент наш ассистент поднимает плакатик с надписью "Аплодисменты". Мы думали над тем, чтобы заполнять эти трибуны более заинтересованной публикой. Например, если программа посвящена демографии, то приглашать только специалистов в этой области. Поймите, нельзя собрать 60 специалистов и не дать им слова. У телевизионщиков есть поговорка по мотивам Козьмы Пруткова: "Специалист подобен флюсу". Они обидятся и в другой раз не придут. А кроме того, ток-шоу только тогда имеет смысл, когда собираются простые люди, которые выражают обыкновенные мысли. А эксперты находятся за столом, и у каждого из них есть возможность высказаться.
– К вам приходят достаточно известные люди, но все-таки это второй эшелон политического бомонда. Вы пробовали когда-нибудь пригласить на программу Владимира Путина, Михаила Фрадкова, Сергея Иванова или Дмитрия Медведева?
– Есть целая группа высокопоставленных чиновников, которые никогда не ходят ни на какие программы. Наверное, это плохо, но приходится мириться и искать выход. Вместо Сергея Иванова нам иногда удается пригласить его первого заместителя. В любом случае в каждой программе участвуют люди, имеющие отношение к принятию решений в стране.
– Вам не кажется, что телевидение в последние годы поглупело само и заставляет глупеть и зрителя?
– Телевидение – массовая штука, и ничего тут не поделаешь. Но пробовать плыть против течения можно и нужно. Путь от "Человека в маске" к "Временам", я считаю, наглядная демонстрация такого движения. "Человек в маске" вызывал интерес, главным образом поскольку там всегда присутствовал элемент подглядывания в замочную скважину. Кстати, и за границы этой скважины приходилось бороться. Если сюжетом передачи был рассказ гомосексуалиста о своих несчастьях, то меня интересовало в первую очередь, почему наше общество жестоко к этим людям. А заказчики программы настаивали на том, чтобы увести ее в сторону неприкрытого интима. В итоге я предпочел закрыть проект и со временем добился того, что появились "Времена". Программа, которая, простите, вдалбливает людям, что от них многое зависит, что до тех пор, пока россияне будут занимать пассивную позицию "меня не касается, я ничего не могу сделать", мы не выберемся из той полутьмы, в которой сейчас существуем. Я искренне убежден, что все вопросы: экономические, политические и так далее – лишь последствия нашего поведения, наших взглядов и убеждений. И пока у нас не изменится отношение к своей стране, не изменится и жизнь. Я всегда говорил, что демократия – это внутреннее состояние человека, а не строй. И цель всех моих передач – добиться этого понимания у зрителя.
Источник: "Гудок" от 15.01.07