Мой Довлатов пахнет рыбой. Конечно, это получилось случайно, но как-то очень естественно. Можно сказать, этот запах ему идет. Ну да, купила я рыбу и положила в сумку, где уже лежал Довлатов в красном картонном переплете и еще кое-что лежало. Довлатова я взяла с собой намеренно — я ведь шла к нему в гости, а вот рыба всплыла сама собой. И протекла.
Картонная обложка набухла и навсегда впитала запах рыбы. Я это обнаружила на Пяти углах. Расстроилась, а потом подумала: когда рыба закончится, можно будет занюхивать Довлатовым.
От Пяти углов к Невскому идет улица Рубинштейна. Раньше на углу Невского и Рубинштейна был рыбный магазин, один из самых популярных в советское время, из-за чего улицу в народе прозвали Рыбинштейна.
Чем ближе к дому Довлатова, тем портвейн "Три семерки" ценится дороже: на Пяти углах он стоит 33 рубля, в следующем доме — уже 37, а в Самом — портвейна нет вообще. Ну да ладно, я-то подготовилась заранее.
Дом Довлатова на Рубинштейна, 23, — это огромный доходный дом в виде лежачей буквы "П", построенный в начале прошлого века. Дом красивый, но облезлый. Недавно кусочек стены этого дома покрасили и даже кусочек трубы рядом покрасили — ровно столько, сколько может войти в кадр, если снимать человека крупным планом на фоне стены. Человек этот — губернатор Петербурга Валентина Матвиенко.
Две недели назад, как передавали агентства, "состоялась торжественная церемония открытия мемориальной доски писателю Довлатову". Собралось много народу, приехали вдова писателя Елена и дочь Катерина. Около часу под доской выступали ораторы.
Довлатов уехал из СССР, где его не печатали, в 78-м году. В это время Валентина Ивановна занимала ответственную должность в Ленинградском обкоме комсомола. Теперь, выступая на фоне свежепокрашенного квадрата стены с мемориальной доской, губернатор Матвиенко заявила, что Довлатов — ее любимый писатель. Бывают странные сближенья. В данном случае это неплохо.
Идея повесить мемориальную доску Довлатову пришла в голову жителю этого дома и одновременно депутату местного муниципального совета Дмитрию Александровичу Попову. Несколько лет назад он поехал отдыхать в Турцию и не знал, что взять с собой почитать. "Жена посоветовала Довлатова, она у меня филолог. Тебе, говорит, понравится. Прочитал — очень понравилось. Неделю пил".
Когда читал, закралось одно подозрение. Потом пошел в жилконтору и навел справки. Оказалось, так и есть: он живет в том же доме, где жил Довлатов. Вот и решил имя любимого писателя увековечить на мемориальной доске. Полгода бегал собирал справки, но в городском Комитете по культуре депутату отказали: есть положение, согласно которому доски можно вешать только тем, кто умер не менее 30 лет назад, а Довлатов умер в 90-м. Депутат Попов обиделся на город и перестал этим заниматься. Это было в 2003 году. Дело депутата Попова довел до конца его коллега, депутат Иван Иннокентьевич Плюснин, глава местного муниципального образования.
Доска получилась очень органичной: на левой странице раскрытой светло-серой гранитной книги — довлатовский автошарж, на правой — простые слова: "В этом доме с 1944 по 1975 г. жил писатель Сергей Довлатов". Слева от доски за большущим стеклом, как на витрине, посетители итальянского ресторана Macaroni едят макароны.
Большой двор внутри буквы "П" отгорожен от улицы красивой оградой с фонарями. Стою перед воротами и разглядываю чугунные завитки. Вдруг происходит чудо: ворота медленно раскрываются передо мной. Но за спиной бибикают, требуя освободить дорогу.
Автомобиль въезжает во двор, из-под его колес во все стороны взмывают голуби. Серые перышки осыпаются на асфальт. Осень?
Голуби рассаживаются на карниз между вторым и третьим этажами по периметру всего двора, а я замечаю, что все балконы на доме сбиты, только железные сваи торчат. Балконов нет, а балконные двери остались, отчего дом кажется неприлично обнаженным. У некоторых эти двери гостеприимно открыты. Мол, будешь пролетать мимо, заходи…
Но я опускаю глаза вниз. В отворенную настежь дверь ближайшей парадной так и затягивает, как в черную дыру. Грязная лестница, исписанные стены, обычные двери питерских коммуналок, ряды звонков вдоль дверных косяков. Почти у каждого звонка — табличка: "Шолеховы", "Еникеевы", "Юрий, Таня 3 звонка", "Маркушины 2 звонка", игривое "Нелли Ар".
Видны следы оторванных старых табличек, торчат провода выдранных с мясом старых звонков, через слой темно-коричневой масляной краски еле проступают буквы: "Звонок Высочеву", "Алексеев"… Эти таблички тоже как мемориальные доски, только размером поменьше: "Здесь жили...".
Здесь живут. Более миллиона петербуржцев продолжают жить в коммуналках.
"Мы жили в отвратительной коммуналке. Длинный пасмурный коридор метафизически заканчивался уборной…
Наша квартира вряд ли была типичной. Населяла ее главным образом интеллигенция. Драк не было. В суп друг другу не плевали. (Хотя ручаться трудно.)
Это не означает, что здесь царили вечный мир и благоденствие. Тайная война не утихала. Кастрюля, полная взаимного раздражения, стояла на медленном огне и тихо булькала..". (Сергей Довлатов, "Наши").
Внешне ужас коммунальной жизни выражается в бытовых неудобствах, как то — вечно кем-то оккупированная уборная. Скажу банальность, но ужас куда глубже: коммунальная жизнь лишает человека жизненно необходимой ему зоны одиночества. Кажется, человек вообще отвык оставаться наедине с самим собой. Сегодня, входя в свои пустые отдельные квартиры, большинство из нас машинально включают телевизор. Мы страдаем от недостатка тишины и одновременно боимся ее. Боимся разбираться в себе.
Выхожу обратно во двор. На тротуаре лежит туфелька. Одна. Все-таки место это не простое.
С мыслями о принце сворачиваю во мрак арки. Оказываюсь в обычном питерском колодце. Навстречу идет алкаш. Задираю голову наверх — к свету.
Небо — природа больших городов! Питеру повезло с природой: небесные пейзажи меняются так быстро — не успееваешь оглянуться, и горожанам кажется, что они сами не стоят на месте.
На задворках дома, между помойкой и кирпичной стеной, разбит сад. Цветут анютины глазки, отцветают хризантемы, ветки шиповника тяжелы от оранжевых мясистых ягод. Сад отгорожен от людей высокой — в человеческий рост — решеткой, которая пронзает воздух остроконечными пиками, на калитке — большой навесной замок. В саду на деревянных колышках, лицом к решетке, стоят таблички: "Люди! Не бросайте мусор", "Берегите природу. Кормите птиц, но не в саду. Спасибо...".
Парадная, в которой жил Довлатов, закрыта. Наконец из парадной выходит дама с двумя собачками. По скучной чистой лестнице поднимаюсь на третий этаж, а потом долго стою перед темно-коричневой дверью 34-й квартиры. Я знаю, что там шестикомнатная коммуналка и что в комнате Довлатова никто не живет, там теперь что-то вроде кладовки.
Я не стала звонить в дверь. Вызвала лифт. Внутри него было написано: "Выйдя из моря на сушу, скажу я: не лезьте ко мне в душу". Поняла, что поступила правильно, не позвонив. Вспомнила про рыбу и, конечно, "Три семерки", лежащие в сумке, и поехала в гости к тем, кто очень любит Довлатова.
Единственный вопрос, который терзал в этот вечер мою душу: кто все же потерял туфельку во дворе довлатовского дома? Н
Материалы по теме
Сергей Довлатов обрел свой "гений места" в Петербурге Лениздат, 3.09.07