Программы Эдварда Радзинского об истории — нетипичное явление для российского телевидения. Как он чувствует себя на ТВ, почему у него не получается толком посмотреть отечественные каналы и чем он завораживает телезрителей? На эти вопросы Лениздат.Ру писатель, телеведущий, драматург и историк ответил в рамках встречи с представителями петербургских СМИ в "А-клубе" накануне выступления с новой авторской программой "Пророк и бесы" в Большом зале Филармонии.
— Эдвард Станиславович, что вы думаете о нынешнем телевидении?
— Я о нем не думаю, потому что, как сапожник без сапог, я очень редко его смотрю, не из снобизма или презрения к нему — смотрел бы, но мне надо читать несколько книг в день. Я сейчас работаю над тремя огромными романами, я должен написать еще какие-то вещи, и при этом мне надо все время выезжать на презентацию моих книг за рубежом. Вот только что было французское издание книги про Александра II. В год Франции и России в Париже также издадут мою книжку про Сталина… Так что я все хочу толком посмотреть наше ТВ, но никак не удается. Наверное, телевидение как телевидение, оно же во всем мире телевидение, ждать от него каких-то чудес не приходится.
— Как вам живется на ТВ, не чувствуете ли там себя белой вороной?
— Я себя чувствую уютно и удивляюсь, почему до сих пор меня там терпят. Но терпят, наверное, из-за рейтинга. Поверьте, что бы ни обещал руководитель телевидения: что он будет плевать на бизнес и делать только благородные вещи, — он не может этого выполнить, потому что чуть-чуть беременной не бывают — это любимая фраза нашей Думы. Не может быть рынка чуть-чуть, поэтому есть рыночный дьявол, как называл его очень плохой человек, но очень умный — Троцкий. Дьявол этот палочкой водит, и все пляшут. Поэтому я буду плясать на телевидении, точнее, мне разрешат, пока население страны будет это смотреть. К счастью, оно смотрит. Как объяснить моим западным издателям — смотрят на человека (одна голова 50 минут на экране) и он рассказывает про историю? Такое возможно только в моей родной стране. Понимаете, у нас великий зритель и великий читатель, и что бы с ним ни делали — сколько дерево не крась, будет дерево зеленым, — он есть. И я на него рассчитываю, у меня очень большой круг этих читателей, начиная с 14 лет.
— Неужели 14-летние тинейджеры заслушиваются вашими ТВ-программами?
— Мне шлют по интернету очень много писем молодые люди очень сурового времени — 14–15–16 лет. Папа одного из них, очень важный человек, сказал мне как-то полушутя-полусерьезно: "Ненавижу ваши передачи! " Я спросил: "Почему?" — "Потому что мой шестилетний сын потом задает вопросы". Они смотрят вдвоем! Поэтому, когда шестилетний сын смотрит — я очень рад.
— Чем же так завораживает телезрителей Радзинский?
— Когда меня спрашивают, что такое телевидение, я вспоминаю одну историю. У одного нашего очень знаменитого артиста есть собака. Как вы знаете, артисты вечером играют на сцене, а днем у них репетиция, поэтому специально нанятая тетя, соседка по подъезду, выводит его собаку. И вот он пришел однажды, видит, что собака не выведена. Он поспешил к тете, постучал, а она смотрела ТВ, где шла передача про Моцарта. Он спросил ее: "А вы хоть что-нибудь в музыке Моцарта, в этой передаче понимаете?" — на что услышал: "Не очень, но очень интересно". Вот это краткая формула телевидения! Телевидение — не содержание, а эмоция. Если это эмоция и эмоции с вами, тогда это телевидение. А если зрители: "Это очень интересно, ты мне потом расскажешь, я сейчас позвоню", — это лекция. Очень хорошая лекция, которая, возможно, в сто раз важнее, чем ТВ-программа. Но другое. А телевидение — то, что должно быть не очень понятно, но очень интересно.
— Будут ли новые телециклы?
— Будут, но я такой суеверный, кошмар. Пока ничего не могу сказать конкретно.
— Вы часто признавались в любви к нашему городу… Что скажете о тех, кто хочет понастроить в центре города Петра здания из стекла и бетона, воздвигнуть 400-метровую башню "Охта центра"?
— Это ужасно, вы же знаете ответ. Представляете, если бы я сказал: "Это правильно! Стройте дальше, уничтожайте свой город! " Многие ссылаются на Эйфелеву башню. Но, поймите, строить Эйфелеву башню тоже опасно, потому что всему свое время. Тогда была гордость. Сама эпоха объявляла: видите, мы в будущем, миром правят новые технологии, а результатом стали две мировых войны, оккупация Франции со всей этой гордостью. Но там хоть было смягчающее обстоятельство — Эйфель был, а у нас кто смеет строить башни в этом городе гармонии, потрясающей гармонии.
Вы выходите на улицы Петербурга, и это как наркотик. Вот и сейчас весной я выхожу из "Европейской" на десять минут просто прогуляться, но не могу вернуться. Непроизвольно достаю камеру и начинаю снимать то, что снимали уже десятки тысяч раз. И снимаю, потому что оторваться нельзя — это сумасшедшей красоты город…
И рисковать, строить в центре что-то… В общем, это преступление, по правде. Есть такие красивые слова "преступление против красоты", и это так, и оно наказуемо. Этого нельзя делать! Безумцы, потом будут разбирать это все. Неужели вас не научил пример Помпиду, хотя он изуродовал только Лувр, поставил перед ним пирамиду. Я помню свои впечатления от Лувра, когда впервые приехал в Париж. А сейчас торчит этот ужас и уничтожает всю панораму! Ничего современного в этом не стало, просто торчит из земли урод на фоне потрясающе гармоничного здания. Ну будет в Петербурге урод торчать! Я не могу вам объяснить, что надо делать. Но знаю только, что когда люди подписывают какие-то бумаги против этого ужаса, а потом забирают свои подписи — это стыдно.
— Перешагнув черту 70 лет, по-прежнему творите и живете в напряженном ритме…
— Ничего не успеваю. Занят одним — как успеть. Знаете, бежит изо всех сил человек, не знает куда, но бежит — вот это я, бегу, мне это нужно. Это мое дело. Я верю в полезность дела, которым занимаюсь. Когда ты идешь и вокруг тебя никто не ругается, а даже наоборот, встречаешь каких-то людей, которые говорят тебе умные вещи — оказывается, это тоже нужно.
— Что скажете о публике московской и петербургской на ваших вечерах?
— Для меня это абсолютно единый зритель. И, знаете, он меняется. Я каждый год встречаюсь со зрителем, по-другому реагирующим, с другим настроением. В Петербурге я выступал в зале, где мне было очень сложно — в БКЗ. Когда ты стоишь, что-то маленькое на сцене и такое ощущение, что часть меня вообще не видела… Но вышло!
Аплодисменты сразу останавливаю, они часто возникают, но я останавливаю. Тишина пугающая, но, возможно, благодаря тем же моим телепрограммам возникло большее внимание к слову, большая жажда слова. И я это отлично чувствую. Хотя каждое выступление — огромная отдача энергии, намного большая по сравнению с телевидением. Выступление в зале — это труднее, он вас захватывает, и вы отдаете ему все абсолютно. Очень тяжело, потому что потом ты на несколько дней выходишь из строя... Само выступление очень легкое, замечательное, но потом будет очень тяжело. Хотя, конечно, оторваться от этого тоже тяжело.
Я рискну выступить 16 апреля в Большом зале Филармонии, потом еще один раз в Одессе, а в Киеве уже не буду. И вообще я прекращаю выступать на концертных площадках. Но на телевидении буду, конечно, появляться.