На днях Москву и Петербург посетил один из самых известных французских писателей Фредерик Бегбедер, представивший свое новое творение под названием "Французский роман". 44-летний прозаик начинал как литературный критик, публицист, был копирайтером в крупном рекламном агентстве, да и сейчас не чужд СМИ — ведет телепрограмму, трудится как колумнист. Лениздат.Ру задал гостю несколько вопросов об этой стороне его творческой жизни.
— Месье Бегбедер, вы много работали на ТВ и радио… В то же время в некоторых своих интервью Вы нелестно отзываетесь о современном телевидении.
— На радио я больше не работаю, на телевидении — продолжаю. Во Франции веду передачу, в которой обсуждаются новинки литературы и телевидения и вообще современной жизни — события, новости. Тем не менее я действительно считаю, что в нынешней ситуации, когда ТВ-каналов становится все больше, лучшее, что можно сделать с телевидением, — выключить его.
— Вы пишите романы, а кроме того, рецензии в престижных журналах… А к рецензиям на свои романы как относитесь?
— Тяжелая работа — читать критику о себе, но я это делаю. Все-таки любопытно узнать, что думают собратья по перу о твоей работе. Есть несколько родов критики: одна — когда критики твой труд хвалят, не скупятся на комплименты, и, конечно, их очень приятно читать. Другая часть — когда люди уж очень зло анализируют, беспощадно критикуют, и такое читать неприятно… Но есть третий вариант: когда у критика действительно находятся какие-то веские аргументы, он подвергает твою работу анализу, профессиональному разбору и даже дает советы. Такого рода критику полезно почитать. Я иногда даже следую этим советам и говорю себе, что литературный критик — это тот же читатель, более внимательный и часто более просвещенный, чем остальные. Получается, что я иногда узнаю что-то про себя! Ну а когда сам берусь за перо как критик, стараюсь исповедовать третий вариант. (Улыбается.)
— В России престиж журналистской профессии падает… А во Франции?
— Та же история — престиж снижается. Помните знаменитую фразу Оскара Уайльда: "Какая разница между журналистикой и литературой? Журналистика неудобочитаема, а литература не читается в принципе". Но я все-таки хочу защитить профессию журналиста, мир журналистики — ведь сам пишу в журналах, газетах уже 23 года и что-то же заставляет продолжать это занятие... На самом деле это меня дисциплинирует, позволяет быть в курсе происходящего в мире. Многие из моих любимых писателей сначала были журналистами, например Хемингуэй. Это профессия, которая учит вас зорко смотреть на мир и писать короткими, цепляющими фразами.
Мне кажется, что и в моих книгах есть постоянный поиск точки зрения, угла, под которым можно взглянуть на общество, что эти поиски идут именно по журналистскому пути. Я действительно всегда стараюсь найти такую точку обзора, с которой жизнь не выглядит скучной. Есть еще один автор, который очень смешит, удивляет меня и по сей день кажется очень современным, — это Хантер Томпсон, и то, что он называл гонзожурнализмом. Например, рассказы от первого лица какого-нибудь обдолбанного наркомана, который едет в Лас-Вегас и там проводит неделю. По этой книге был снят известный фильм "Страх и ненависть в Лас-Вегасе", и я думаю, что этот роман оказал большое влияние на мой роман "На помощь и спасите!", который по-русски называется "Идеаль".
…Да и Трумен Капоте тоже был замечательным журналистом! Так что журналистику приговаривать не стоит. Я думаю, что это путь развития для многих современных писателей.
— Во всех ваших биографиях упоминается факт, что после выхода романа "99 франков" вас выгнали из рекламного агентства, где вы тогда работали… Так оно и было или все-таки это легенда?
— Это случилось десять лет назад, и я справился, пережил это дело. И теперь понимаю, что это так интересно, когда книга вызывает изменения в твоей жизни! Ведь в романе главный герой Октав пишет книгу для того, чтобы его уволили из рекламного агентства… Конечно, в тот момент, когда я ее писал, то не думал, что это сбудется со мной. А случилось так, что главное желание героя в конце концов материализовалось. Тот случай меня потряс и многому научил. И теперь я осторожнее отношусь к написанному, понимая, что все вполне может материализоваться. Вообще надо осторожно относиться к тому, что пишешь — в литературе, критике, журналистике, потому что власть печатного слова довольно сильна. Вспомните, что в конце романа "Идеаль" тот же персонаж, Октав, в Москве взрывает церковь, и хоть, к счастью, это пока не сбылось, но в Москве было довольно много терактов, и это дало мне повод снова задуматься: надо быть поосторожнее с написанным.
— Но ведь это же не что иное, как самоцензура?
— У одной из моих самых любимых женщин-писательниц — Сидони-Габриэль Коллет есть такая фраза: все, что мы написали, в конце концов становится правдой. Речь не идет о самоцензуре, но слова Коллет забывать тоже не стоит…
— А вот Пушкин искренне удивлялся тому, что вытворяют его герои помимо воли автора.
— Эта ситуация мне тоже знакома… Именно так у меня и получилось с книгой "Французский роман". Сначала я просто хотел рассказать о том, как я провел две ночи в тюрьме, а в итоге начал рассказывать о моей стране — о Франции… С этой книгой произошло что-то неопределимое, волшебное. Вместо того чтобы просто рассказать историю идиота, который угодил в кутузку на две ночи, я вдруг принялся вспоминать картины и образы маленького мальчика, который идет по пляжу со своим дедом… Странные вещи происходят, когда начинаешь писать: надо дать образам заполнить, захватить тебя, часто это какие-то размытые, мутные ведения. И вот этот образ мальчика с дедом, который я увидел, вдруг оказался мной… Он помог мне вспомнить многое, а главное понять, что персонажи моих предыдущих книг — Октав, Марк и остальные — именно этот маленький мальчик. Можно назвать это искренностью, можно — даже эксгибиционизмом, но это была "открытая книга".
— А в рекламе после увольнения больше не подвизаетесь?
— Нет. (Говорит по-русски.) Я сейчас свободен, могу заниматься, чем хочу, и уже не смогу вернуться в ситуацию, когда меня заставляют что-то делать. Занимаясь рекламой, я зарабатывал деньги, но это не приносило мне большого удовольствия. Нет ничего лучше свободы, когда ты начинаешь писать фразы сам по себе, никому ничего не показывая, не внося никаких исправлений… Очень трудно отказаться от этого состояния. Недавно я адаптировал свой роман для кино и там вновь возникла ситуация, когда появился шеф, который мог попросить вас внести изменения, что-то изменить. Я снова пережил тот кошмар своей работы в рекламе.
— Реклама изменилась в 2000-е годы?
— Сначала казалось, что появление электронных видов рекламы в корне переменит ситуацию, что возможен мир информации без назойливой рекламы... Но что мы теперь видим: поисковые инструменты, сайты приобретаются различными промышленными группами, то есть становятся просто другим видом рекламы. И даже социальные сети, такие как Facebook, MySpace, тоже теперь вмещают рекламу — вы посмотрите, они действуют как телевидение! Очень часто противопоставляют коммунистический и капиталистический мир, говорят, мол, при коммунистах в том же Советском Союзе рекламы не было… Что вы, была и еще какая! Просто она называлась пропагандой. И, кстати, ваш город несколько десятилетий носил имя очень крупного деятеля рекламы.