Двадцать лет назад, вечером 19 августа 1991 года, на телеэкранах по всему Советскому Союзу разыгрывались одни из самых наглых и важных спектаклей в современной журналистике.
"Ранее в тот день по советским волнам передавались худшие образцы журналистики холодной войны: покорные ведущие зачитывали заявления и указы Государственного комитета по чрезвычайному положению (ГКЧП) - банды жестких коммунистов, пытающихся скинуть реформаторски мыслившего Михаила Горбачева", - пишет Энн Купер в статье "Российские журналисты, которые помогли развалить СССР", опубликованной в "Columbia Journalism Review".
Час за часом заявления комитета, осуждающие избранное Горбачевым направление движения, заполняли эфир. Принимая во внимание советскую историю и прецеденты в Венгрии 1956 года и в Чехословакии 1968 года, несложно было вообразить, что, учитывая наличие на их стороне военной силы, сторонники жесткой линии одержат верх.
Первым публично переданным по телевидению намеком на возможность иного исхода стало событие раннего вечера, когда лидеры переворота проводили пресс-конференцию в Министерстве иностранных дел. Журналисты государственного Гостелерадио, московская штаб-квартира которых была окружена танками и патрулирующими солдатами, по долгу службы выдавали мероприятие в прямой эфир.
Молодая российская журналистка Татьяна Малкина позднее отметила, что вопросы, которые задавали путчистам, были по большей части, "слабыми и расплывчатыми". Но только до тех пор, пока сама Малкина не вступила в дело. С абсолютной наглостью и бесстыдством она спросила: "Не могли бы вы сказать, понимаете вы или нет, что прошлой ночью вы совершили государственный переворот?"
"Вжик! Риторический вопрос, разумеется, но из-за трансляции в прямом эфире он получил отклик по всей стране, словно вызов от имени целого поколения (Малкиной только что исполнилось двадцать четыре года в тот день, и она позднее говорила, что спрашивала лишь то, что спросил бы любой из молодых журналистов в ее газете, если бы ему предоставили слово)", - пишет Купер.
Несколькими часами спустя "Время" началось очередным повторением заявлений и указов, которые ведущие должны были запомнить наизусть. Затем, без всякого предупреждения и несмотря на усиленное военное присутствие в студии, редакторы "Времени" перешли к ошеломляющему репортажу о протестах против переворота в Москве, откуда было передано знаковое изображение Бориса Ельцина на танке, виды баррикад, воздвигнутых противниками переворота, и драматический голос другого молодого журналиста, Сергея Медведева, о том, что он и его коллеги продолжат передавать информацию о сопротивлении позднее - "Если у нас будет шанс".
Это было началом конца - первым ясным сигналом того, что сторонники жесткой линии могут потерпеть поражение (что они и сделали два дня спустя) и что давно ожидавшийся крах советского коммунизма уже не за горами (этого пришлось подождать подольше, около четырех месяцев).
"Когда кто-то напомнил мне недавно, что в августе исполнится двадцать лет с момента переворота, мне очень хотелось воспользоваться этим, чтобы отпраздновать жизненно важную роль, которую журналистика может скрыть в столь драматической борьбе за свободу и демократию, - отмечает Купер. - В качестве профессора Колумбийской школы журналистики я каждый год в рамках моего весеннего курса, посвященного международным средствам массовой информации, рассказывала студентам о храбрости Малкиной, Медведева и журналистов "Интерньюс", "Эха Москвы" и других новостных источников, которые бросили вызов перевороту".
"В то время я была главой московского бюро NPR (Национального государственного радио США), и рассказывала в числе прочих вызывающих событий и о действиях журналистов. Вкупе с сопротивлением Ельцина, других политических и военных функционеров и тысяч обычных граждан, им удалось осадить сторонников жесткой линии, чьи усилия потерпели поражение 21 августа, - продолжает журналист.
Последствия были впечатляющими. Два десятка лет спустя я по-прежнему ощущаю некоторый озноб, вспоминая образ москвичей после переворота, те десятки тысяч человек, которые славили Ельцина и гордо выкрикивали название своей страны - не Советского Союза, хотя технически он еще существовал, а "Россия, Россия". Редко доводилось мне видеть события, разворачивающиеся в столь резких черно-белых тонах, и редко когда положительные герои одерживали столь радостную победу".
По словам автора статьи, этой весной, когда она говорила со студентами о роли социальных сетей в арабских восстаниях, то отметила, что двадцать лет назад сторонник Бориса Ельцина использовали то, что тогда было самой современной технологией - факсы - чтобы организовывать сопротивление, ровно как сейчас использовались Facebook и Twitter.
Аналогии между тогда и сейчас, уроки, усвоенные после 1991 года, предсказанные результаты новых революций 2011 года - все это казалось стоящими темами для мероприятия, связанного с излюбленным журналистским приемом возвращаться к великим историческим событиям в ключевые годовщины оных.
"Но обнаружились изъяны, когда я начала связываться с друзьями и коллегами, обсуждая то, какую форму придать этому событию. Какой переворот ты имеешь в виду, спросил один: путч 1991 года, когда Борис Ельцин был героем, или путч 1993 года, когда он приказал артиллерии открыть огонь по зданию российского парламента, который он распустил? - пишет автор публикации. - Другие говорили: интересная идея. Но обеспечь какое-нибудь громкое имя, к которому ты привлечешь внимание. Имена Малкиной и Медведева явно не были теми именами, которые они имели в виду. Действительно, крупное имя, которое они предполагали, было имя Михаила Горбачева. Но он не был героем 1991 года, и несмотря на то, что Запад продолжает его хвалить, мнения о Горбачев на родине варьируются от безразличия до ненависти".
Затем возник мучительный вопрос о самой прессе. Хотя это и не выглядело так в то время, провалившаяся попытка переворота 1991 года также была началом конца журналисткой весны, взлелеянной горбачевской гласностью и взращенной десятками журналистов - в основном, молодых, но в том числе и некоторыми ветеранами советской системы - чьи репортажи часто носили расследовательский характер, были красноречивыми, выразительными и новаторскими.
"Программы эпохи гласности, такие как "Взгляд" или "До и после полуночи", были стабильно лучше, чем почти все новостные телепрограммы в Америке сегодня. А печатные СМИ выдавали почти ежедневно журналистские перевороты, вскрывая мрачные тайны советского прошлого и разоблачая должностные преступления в политике и повседневной жизни", продолжает журналист.
Крах коммунизма в конце 1991 года означал, что Коммунистическая партия больше не обеспечивает щедрое субсидирование средств массовой информации, которыми партийные боссы столь эффективно пользовались со времен ленинской установки на контроль за информацией и мнениями. Но зародилась коррупция в стане журналистов, писавших подобострастные статьи за деньги. Некоторые крупные медиабароны использовали прессу для пропаганды своих собственных взглядов, давая урок того, что капиталистические владельцы явно не выше манипулирования прессой.
К тому времени, как к власти пришел Владимир Путин, почти десять лет спустя после попытки переворота 1991 года, СМИ настолько сами себя дискредитировали, что у общественности практически не вызвало возражений, когда Путин отобрал обратно большинство с таким трудом завоеванных прессой свобод. Те, кто продолжает практиковать нелицеприятную журналистику, сегодня рискуют тем, что на них могут напасть или даже убить; Комитет защиты журналистов ставит Россию на девятое место в своем списке безнаказанности среди стран, где те, кто убивают журналистов, редко потом получают наказание по заслугам.
"Так много всего произошло с тех пор", - приводит словам своего российского друга Купер, который пришел в журналистику сразу после провалившейся попытки переворота в 1991 году. "Это был один яркий момент для журналистики. То, что произошло потом, было действительно долгой историей", - сказал он. "А конец ее совсем не хэппи-энд", передает "inoСМИ".