Мнения

2 апреля 2024 19:00

«За эти два года пессимизма по поводу перспективы жить в России прибавилось, хотя я очень хочу домой»: журналист Даниил Большаков о своем опыте переезда и работы за рубежом

«За эти два года пессимизма по поводу перспективы жить в России прибавилось, хотя я очень хочу домой»: журналист Даниил Большаков о своем опыте переезда и работы за рубежомФото: личный архив Даниила Большакова

«Лениздат.ру» продолжает общаться с коллегами, которые два года назад уехали из Петербурга за рубеж и работают в новых условиях. Ранее мы поговорили с Иваном Штейнертом, бывшим журналистом радиостанции «Эхо Петербурга» и журнала «Дилетант».

В этот раз об своем опыте переездов рассказывает бывший журналист петербургской редакции «Ведомостей» Даниил Большаков, у которого наше издание брало интервью в июне 2022 года.
 


— Вы прилетели в Армению весной 2022 года, но собирались перебраться в Европу. Вам это удалось?

— За эти два года я посетил около 12 стран, но до Евросоюза добраться ещё не удалось. Ездил я по большей части в Азии. Сейчас нахожусь в Сербии, в Белграде, что, конечно, можно назвать Европой, но планы реализованы не до конца, хотя я на финишной прямой. 

Власти Германии одобрили мне въезд по гуманитарной визе, поэтому всё, что от меня требуется, — просто сходить в посольство в ФРГ в Белграде, но я пока, честно говоря, не стремлюсь туда. Согласно процедуре, у меня есть время на размышления до начала 2025 года. В Сербии меня сейчас всё устраивает.

— Два года назад в интервью вы признались, что даже в аэропорту перед вылетом в Ереван до конца не были уверены, что решитесь на отъезд. Вы уже привыкли к своему новому статусу человека, который все время в пути?

— Забавно, что буквально вчера я был на исторической лекции про белую эмиграцию. На ней говорилось, что белые эмигранты первой волны тоже думали, что уезжают ненадолго, а через полгода-год вернутся в любимую Россию и продолжат жить так же, как и жили прежде. По сути, я уезжал именно с такими мыслями. Наверное, я не был столь оптимистичным по части сроков возвращения, но все же рассчитывал, что сейчас уже буду на родине.

— Тогда же вы признавались, что бабушка называла вас предателем из-за решения уехать. С ней удалось наладить отношения? Вы общаетесь?

— Да, я общаюсь со всей своей семьёй. Я благодарю своих родителей, потому что с ними у меня не было никаких конфликтов из-за отъезда. Я знаю довольно много молодых ребят, которые переживали тяжелые проблемы с родными из-за отъезда. У меня такого не было. Меня все поддержали.

С бабушкой мы хорошо общаемся. Она не поменяла своё отношение к происходящему, но мы определили границы, за которые не переходим. Я стараюсь с ней не вступать в прямую конфронтацию, в серьезную дискуссию. Мы просто не затрагиваем политический дискурс, хотя бабушка иногда начинает мне рассказывать о том, что «проклятые немцы ввели какие-то ограничения», хотят «изымать имущество у россиян», а прибалты «совсем лютуют». Я киваю головой, говорю: «Да, ужас…». На мой взгляд, многое, что делает Евросоюз, восточноевропейские страны по отношению к обычным россиянам, — это правда ужас. 

Примеров несправедливого отношения к россиянам после начала спецоперации в странах Балтии вагон и маленькая тележка: не продление ВНЖ всем россиянам подряд, закрытие счетов, запрет ввоза своих собственных вещей, закрытие русских школ и т. д. При этом сами власти продолжают торговое сотрудничество с РФ и нередко увязают в скандалах, как, например, премьер Эстонии [Скандал с премьер-министром Эстонии Каей Каллас произошел из-за того, что у её мужа была обнаружена доля в компании Stark Logistics, сотрудничающей с Россией. После скандала политик отказалась уходить в отставку.Прим. ред.].

С другой стороны, мама мне рассказывает, что у многих наших родственников сейчас меняется отношение к происходящему, они начинают во многом сомневаться.

Фото: личный архив Даниила Большакова

Фото: личный архив Даниила Большакова

— Вы продолжаете заниматься журналистикой?

— В профессии я остался. Работаю журналистом, хотя сейчас это связано с большими сложностями. Формально я фрилансер, но постоянно работаю с двумя СМИ, редакции которых расположены за пределами России.

По работе за последние два года я побывал с рабочей поездкой в зоне карабахского конфликта. Сейчас мне предстоит ещё одна поездка в Азербайджан — жду аккредитацию журналиста из МИДа республики.

При этом я понимаю, что, возможно, мне придётся где-то осесть и даже кончина моя произойдет не на родине. За эти два года пессимизма по поводу перспективы жить в России прибавилось, хотя я очень хочу домой. 

Для меня вполне подходит старая формулировка: я люблю страну, но ненавижу государство. В этом духе ностальгия по России у меня продолжается, но все больше крепнет идея, что надо уже где-то обосновываться, может быть, получить второе гражданство.

Мои дороги проходят все дальше от России. В голове больше мыслей об обретении нового дома, потому что, посетив 12 стран, я очень устал колесить и жить на рюкзаках. Всё, как в «Чемодане» Довлатова. Хочется уже где-то осесть, а возвращение в Россию мне не представляется безопасным. 

— Представим, что между Россией и Украиной заключен справедливый мир, а в нашей стране медиа работают свободно. Вы вернетесь на родину?

— При нынешнем законодательстве мне грозят не только призыв в армию, но и другие проблемы. Я не включен в списки иностранных агентов, уголовных дел, как я знаю, на меня не заведено. При этом все, с кем я консультировался, не рекомендуют мне посещать Россию или Белоруссию. Два года я следую этим советам.

Если в будущем ситуация в России улучшится, то я наверняка вернусь домой. Правда, может быть, уже со вторым гражданством, с ВНЖ в какой-то европейской стране или с женой-швейцаркой (смеется).

—  И вы продолжаете писать о России?

— Да, вся моя профессиональная деятельность сейчас заточена именно на освещение событий в России, её военно-политических новостей. Я внимательно слежу за отечественной повесткой.

— Тогда поговорим о современной российской политической журналистике: вы согласны с тем, что после 24 февраля 2022 года правила нашей профессии не изменились?

— По этому поводу я, вероятно, вступлю в противоборство с некоторыми коллегами.

На мой взгляд, во многом оппозиционная или независимая журналистика сейчас поддалась активизму. Я никогда не поддерживал активизм в журналистике: мой выбор — освещать события с нейтральных позиций.

Конфликт, разумеется, повлиял как на нашу профессию в России, так и на русскоязычную эмигрантскую журналистику. Очевидно, что качество материалов с точки зрения классических догм (отражение разных точек зрения, отсутствие нравоучений и призывов занять чью-то сторону) во многом исчезло. Я испытываю по этому поводу досаду. Позиция, что необходимо предоставлять голос разным сторонам конфликта, начала исчезать из российской условно свободной журналистики.

— Вы назвали эту журналистику «условно свободной» — потому что и в России, и на Западе есть свои ограничения?

— Да, все-таки кто «платит, тот и заказывает музыку». Я это говорю как человек, имеющий опыт сотрудничества с различными иностранными государственными СМИ. Никогда мне там не приходилось публиковать то, с чем я бы не был согласен или что отражало бы однобокую позицию.

Конечно, если у СМИ есть некий спонсор, которому могут не понравиться твои материалы, он может пригрозить прекращением финансирования. Это прямое влияние на редакцию. Но абсолютно свободной журналистики нет нигде. В каких-то странах она может быть близка к высокому уровню свободы, но достигнуть полноценной свободы, как мне кажется, СМИ практически невозможно.