У экологической журналистики, в отличие от других, не громкий голос. Но это не значит, что она говорит о проблемах, менее значимых для человека. Есть люди, в том числе — в петербургской медиасфере, которые каждый день работают над тем, чтобы о среде обитания общество знало больше и заботилось бережнее. Лениздат начинает знакомить читателей с теми, кто стоит за публикациями о близком и важном: кто они, как пришли в тему экологии, что и как пишут о ней, как привлекают внимание к проблемам, что для них наиболее важно.
Мы пообщались с журналисткой газеты «Санкт-Петербургские ведомости» Анастасией Долгошёвой. Разговор шел о её карьерном пути, который начался со случайного совета коллег в полиции и привел на журфак СПбГУ, а также о том, почему Настя стала писать о науке и как экологические знания внедряются в обычную жизнь.
По словам Анастасии, о журналистике она не мечтала никогда, кружки юных журналистов не посещала. Первое образование получила в Некрасовском педагогическом колледже по специальности учитель младших классов, год отработала по профессии. Затем хотела поступить на юридический факультет Санкт-Петербургского государственного университета. Год внештатно работала в полиции — это считалось бонусом при поступлении.
«Я прорывалась на юрфак СПбГУ… Так было принято тогда — всем хотеть на юридический факультет. Прорывалась безуспешно», — вспоминает журналистка.
Перед очередной попыткой поступления коллеги в полиции спросили, почему Настя рвётся именно туда и не хочет ли попробовать пойти в журналистику. Тогда Долгошёва посмотрела в эту сторону, рискнула пройти вступительные испытания и её приняли.
На журфаке Анастасия училась на дневном отделении, после первого курса практиковалась в газете «Вечерний Петербург». Журналистская работа настолько понравилась девушке, что она перевелась на заочное отделение. Закончила журфак с красным дипломом. В «Вечернем Петербурге» проработала около восьми лет, позже сотрудничала с «Российской газетой», «Известиями», газетой «Эрмитаж», «Фонтанкой».
Сейчас журналистка работает в «Санкт-Петербургских ведомостях», в отделе социальных проблем, а к ним что только ни относится: от странных начислений в квитанциях ЖКХ или разрытых ям до научных тем. В науке её привлекает внедрение исследований в повседневную жизнь.
«Наука мне жутко интересна, я фанат всех YouTube-подкастов по теме», — делится Настя.
Недавно Анастасия писала материал о деградации почв на планете и через бытовые примеры нашла ответ на вопрос, почему раньше помидоры и морковь были вкуснее. Растения берут из земли микроэлементы, почва обедняется и следующему урожаю остаётся меньше питательных веществ: сама почва восстановиться не успевает, а удобрений часто вносится недостаточно.
«Бабушки говорят, что раньше помидорчики, яблоки и морковка были полезнее. Я всегда это считала ерундой, честно говоря — ну яблоки и яблоки. Но есть простая схема: допустим, какая-нибудь условная морковка берёт из почвы те микроэлементы, которые сейчас в ней есть. И если мы эти микроэлементы вместе с морковкой в виде урожая только вытягиваем из почвы, а обратно в почву ничего не привносим или привносим недостаточно, то следующая морковка будет беднее по составу. Неудивительно, что она уже не такая, какая была у наших бабушек», — говорит журналистка.
Интерес к эко-темам у Анастасии Долгошёвой часто возникает из бытовых ситуаций. Однажды она заметила, что молодые деревья, посаженные под её окнами всего пару лет назад, сохнут — и стала выяснять причину.
«Сохнущие деревья — не такая уж редкость. Но когда это творится у тебя прямо под окнами, ты уже другими глазами на это смотришь. Я обратилась в Санкт-Петербургский государственный лесотехнический университет имени С. М. Кирова и попросила найти эксперта, который посмотрел бы эти деревья и объяснил, что с ними происходит».
Вместе с молодым учёным они несколько часов ходили по парку, рассматривая деревья. Биолог объяснил естественные циклы природы, согласно которым вредителей в следующий сезон могут съесть другие насекомые или птицы, и дерево оживает.
«Те конкретные деревья, которые я считала погибающими, оказывается, всё это переживут. В природе мудро устроено: появился вредитель, размножился на дереве, но тем самым привлёк птиц и энтомофагов — хищных насекомых и клещей, которые этими вредителями питаются. И у дерева есть шанс вновь чувствовать себя хорошо. К сожалению, деревья не со всеми патологиями могут справиться без помощи человека».
Другой случай касался муравейника в том же парке. Внезапно муравейник исчез, когда районные службы прокладывали подземные кабели для нового освещения. Анастасия действовала не как журналист, а как обычный горожанин — подала обращение через городской сервис.
«Казалось бы — ну что за проблема, ну нефтяной же разлив. Но люди подходили к этому муравейнику, любовались. И вдруг его не стало. Тут я обратилась не к учёным, — рассказывает Анастасия. — У меня было подозрение, что муравейник просто срыли службы, которые проводили в парке новое освещение. И поскольку сейчас кабели прокладывают под землёй, подозревала, что муравейник стоял на месте, под которым собирались провести кабель. Написала строгое письмо в районные службы: объясните, что сделали с муравейником!».
Ответ пришел быстро, подробный. При составлении письма районные службы, судя по всему, даже привлекли специалиста по изучению насекомых — энтомолога. Он объяснил, что муравьи уходят под землю с наступлением холодов. Тогда Анастасия не поверила:
«Ага, конечно. Вот они собрали вещички и ушли под землю и как-то это подозрительно совпало с проведением земельных работ. Ничего-ничего, думаю, подожду весны, увижу, что муравейника так и нет — и торжествующе напишу, как меня обманули районные службы.
Но что вы думаете? Весной муравейник действительно появился на том же месте. Сложно представить, что районные службы привезли в пригоршнях муравьёв и обустроили им маленький муравейник. Так что, вероятно, муравьи тогда действительно прятались в ожидании холодов».
Анастасия признается, что редко читает материалы на экологические темы в петербургских средствах массовой информации. Отчасти потому, что они попадаются ей нечасто. По мнению журналистки, эко-тематика освещается, но недостаточно. Но отмечает, что благодаря соцсетям у граждан появилось много возможностей влиять на эко-повестку.
Говоря о том, почему экологическая повестка остается для неё важной, журналистка признаётся в «корыстном» отношении к теме. Она понимает, что от качества воздуха, питьевой воды, количества деревьев в городе напрямую зависит качество её собственной жизни. Речь идёт не только о том, на сколько лет дольше проживет человек, но и о том, какими будут эти годы. Анастасия отмечает, что можно прожить и очень долго, но если всё это время кашлять и задыхаться, то смысл такой продолжительности жизни теряется. Именно поэтому экология для неё — не абстрактная тема для публикаций, а вопрос личного самочувствия и качества повседневной жизни.
Долгошёва подчеркивает, что экология — это не только проблемы и вызовы, но и замечательное комьюнити. Вступая в такое сообщество, человек автоматически попадает в клуб по интересам, где знакомится с неравнодушными, ответственными и активными людьми. Если же у этого сообщества появляется выход на средства массовой информации, это становится особенно ценным.
Анастасия обращает внимание на то, что в Петербурге существует профессиональное сообщество — клуб экологических журналистов «Последняя среда». Клуб собирается в Доме журналиста в последнюю среду каждого месяца, за исключением летних периодов. В названии клуба двойной смысл: это и удобный ориентир для запоминания времени встреч, и намёк на то, что окружающая среда, в которой мы живем, у нас, по сути, последняя. Клуб существует уже более двадцати пяти лет. На встречи может прийти любой желающий.
Долгошёва советует молодым журналистам, которые только начинают работать с экологической тематикой и могут растеряться в многообразии сюжетов, сначала походить на подобные встречи, послушать опытных коллег. Там выступают не только журналисты, но и эксперты, а также представители исполнительных и законодательных органов власти. Проблемы, которые они озвучивают, могут стать отправной точкой для собственных материалов и поводом поговорить непосредственно с участниками событий. Контакты клуба доступны в социальных сетях.
Также Анастасия упоминает петербургские «Яблоковские чтения», которые традиционно проходят в октябре и посвящены памяти ученого-биолога Алексея Владимировича Яблокова. На этом мероприятии обсуждается огромное количество тем, касающихся экологической ситуации в России.
Беседовала Татьяна Ширипова
«Если соблюдать все формально, то почву у вашего дома надо собирать и увозить»
О качестве воздуха и воды, особенно в мегаполисах, переживают часто. О чистоте городских почв говорят куда меньше, хотя они втягивают все загрязняющие вещества. Сейчас ПДК (предельно допустимые концентрации) этих веществ в почвах городов нередко превышены в разы.
О состоянии петербургских городских почв корреспондент Анастасия Долгошева поговорила с профессором РАН, профессором СПбГУ, заведующим университетской кафедрой прикладной экологии Евгением АБАКУМОВЫМ.
Фото: Евгений Абакумов / из личного архива
— Евгений Васильевич, при слове «почва» первая ассоциация — сельхозземли. А что из себя представляют городские почвы?
— Многие городские почвы не так давно были сельскохозяйственными. Например, в Гатчинском, в Пушкинском районах застраиваются бывшие пахотные земли, у которых до сих пор мощный плодородный слой. Не даю оценки, плохо это или хорошо: это развитие, в том числе экономическое, но, может, стоит плодороднейшую почву бывших колхозов собрать, складировать и потом использовать для озеленения?
Собственно городские почвы — это так называемые урбаноземы. Их разнообразие гигантское, оно зависит от того, как город формировался.
В нашем городе изначально на Васильевском острове на пески Невской дельты сыпали привезенные почвы, со временем в них примешивался строительный мусор, фрагменты разрушающихся фундаментов, что-то приносило наводнениями, на это вновь насыпали плодородные слои.
В почвах центральной части Петербурга — пять-семь слоев. Рядом с Университетом и с метро «Василеостровская» — метра три насыпных. А есть совершенно новые почвы на намывных территориях: грунт со дна Финского залива намыли, а чтобы озеленять территорию, насыпали 20−40 см плодородных почв.
Главная особенность почвы (и ее отличие, скажем, от грунта) — плодородность, причем она природная, почва сама ее поддерживает и воспроизводит. Ни гидропоника, ни насыпные грунты без участия человека на это не способны.
Но городская почва со временем теряет способность воспроизводить плодородие, поскольку изымается из биологического природного цикла. В нее не поступает в нужном количестве опавшая листва — следовательно, поступает меньше перегноя, гумуса. В нее иначе попадает вода. Почвы могут быть «запечатаны» в бетон и оторваны от экосистемы. В некоторых городах Юго-Восточной Азии не увидишь даже газона. В европейских странах, как я слышал, в день «запечатывается» (покрывается бетоном, асфальтом, застраивается) территория размером с половину футбольного поля. Правда, есть и обратное движение: при реновациях асфальт убирают, почвы «распечатывают».
— Как состояние городских почв влияет на здоровье горожан?
— Почва — гиперсорбент, все впитывает. Но выделить сугубо ее «ответственность» трудно.
Воздух тоже загрязняется из-за почв. Есть так называемый миграционный воздушный показатель вредности: из почвы испаряются органические вещества, в том числе нефтяные углеводороды, в воздух поднимается сажа, а в ней — вредные для здоровья человека тяжелые металлы. При слове «сажа» представляется какая-нибудь черная взвесь, но есть и мельчайшие пылинки, они невидны, а мы их вдыхаем.
Есть миграционный водный показатель: из почвы тяжелые металлы и другие вещества мигрируют в воду — в Неву, в Малую Неву, в Смоленку, в пруды, в озера, в том числе — Суздальские.
Есть и обратный процесс, когда почва может загрязняться из воздуха. Стоят дачи с огородами в Красносельском направлении железной дороги — а кто измерял, как изменились почвы с появлением ЗСД?
При всем этом я бы сдержанно воспринимал информацию о том, что где-то ПДК, предельно допустимые концентрации вредных веществ, «превышены в разы».
— Почему? Звучит пугающе, это же отступление от нормы в худшую сторону.
— В нашей стране (а во многом и на постсоветском пространстве) ПДК — «единые» для всей территории и очень строгие. Казалось бы, строгость хороша, но на самом деле она не вполне адекватна, потому что почти для всех загрязняющих компонентов одинакова от Сочи до Ямала.
Например, на Васильевском острове строгость ПДК такая, будто мы здесь сельхозпродукцию выращиваем. Выполнять «сельскохозяйственные» ПДК в городе, где столько автомобильных выхлопов, столько частиц от истирания шин — вряд ли возможно. Потому неудивительно, что превышение ПДК в два-три раза, а то и больше, в Петербурге уже норма. Если соблюдать все формально, то если на газоне у вашего дома ПДК превышен, почву надо собирать и увозить.
«Сельскохозяйственный» подход к ПДК для городов просто не подходит. В Германии, к примеру, самые строгие нормы, сопоставимые с нашими, существуют для сельхозполей и образовательных детских учреждений — дети ведь любят в земле возиться. А для промзон — в десять раз слабее. В некоторых странах вообще нет понятия ПДК, действует договорная система нормирования: природопользователь договаривается с местными властями, что не допустит загрязнений выше определенного уровня.
— Почему ПДК не приведут в согласование с реальностью?
— Сейчас на федеральном уровне пытаются гармонизировать ПДК. Недавно были проведены работы по зонированию: предельно допустимые концентрации загрязняющих веществ отдельно для Полярного пояса, тайги, степи, субтропиков. Но внутри этих природных зон огромное разнообразие почв. Возьмем Арктику: это больше 30% территории России, но есть Арктика влажная, где экосистемы «промываются», а есть сухая, где не «промываются».
В такой огромной стране нормы должны разниться не только с севера на юг, но и с запада на восток. И вопрос не только в том, каким будет ПДК, но и как не запутаться в правоприменении. Возможно, все существующие сложности замедляют «гармонизацию».
— В каких районах Петербурга почва более загрязненная?
— Сложно обобщать. В одном и том же районе где-то может быть очень загрязненная почва — например, рядом с промышленным предприятием, а где-то — вполне чистая, потому что там парк и мало машин. Или по одному компоненту загрязненность сильная, а по другим все благополучно.
Из относительно благополучных можно назвать Зеленогорск, Сестрорецк, Петродворец, Ломоносов. Они большие, к ним присоединялись участки пахотных земель, есть лесные территории, лесопарки. Но как сравнить Василеостровский район и, скажем, Петродворцовый: может, мы про Василеостровский просто больше знаем?
В целом о содержании тяжелых металлов в городских почвах информация есть. Гораздо меньше информации по опасным органическим загрязняющим веществам, так называемым полициклическим ароматическим углеводородам, ПАУ.
ПАУ образуются при неполном сгорании природного топлива и других горючих материалов. Например, бензпирен относится к 1-й группе канцерогенов, как и еще 15 ПАУ. Но в России нормируется только бензпирен, хотя я бы все опасные вещества нормировал, поскольку они могут провоцировать онкозаболевания.
— Почему не нормируют?
— Определять ПАУ в почве дорого. Например, определение одного тяжелого металла в образце почвы стоит 300 рублей, а одного ПАУ — самое меньшее 1,5 тысячи. И сам метод сложный, не везде есть лаборатория, которая может это сделать, хотя в Петербурге такие есть.
В целом проблема общемировая. Есть законодательные акты о необходимости мониторинга и измерений, но они не всегда обеспечены финансово и организационно.
Сложность еще и в том, что в разных почвах химический элемент по-разному проявляет активность. В более кислых она одна, в более щелочных другая. Нормируются не все производные химических элементов. Нормативы есть всего на 10% того, что человечество изобрело и производит. Есть нормативы по хрому — а может, надо нормировать еще и его соединения? Нормируем никель — а может, в каких-то соединениях он еще более опасен?
Есть и общемировая проблема единства качества и сходимости измерений. Мы сейчас участвуем в международной программе «Глобальное почвенное партнерство»: в 10 странах определяют разные вещества в одном стандартном образце. И получаем разнобой в результатах. Потому что органическая химия — тонкий метод: значение имеет происхождение химреактива, аккуратность его поставщика, квалифицированность персонала.
А представьте себе, что добросовестная компания, субъект природопользования, заказала анализ в лаборатории, а там его выполнили неправильно, ПДК оказался превышен якобы в сто раз. К компании претензии. Или наоборот: некачественный анализ показывает, будто все в пределах нормы, хотя это не так.
— Ощущение, будто загрязняющие вещества мы производим вполне успешно, а их контроль только учимся налаживать.
— Можно и так сказать. Человечество сейчас синтезирует вещества, которых раньше не было, и они тоже оказываются в почвах.
Санитарно-гигиеническому нормированию всего сто лет. А первые сто лет для такой сложной сферы — это как раз время становления, проб, ошибок, исправлений. Федеральный закон об экологической экспертизе был принят только в 1995 году, так что лицензирование, оценка воздействия на окружающую среду, нормирование — все это сравнительно недавнее и сейчас развивается на наших глазах.
С появлением новых технологий возрастает точность определения химических веществ: тридцать лет назад мы десять тяжелых металлов в десяти пробах почв определяли, условно, месяц — теперь за два дня.
Многое обнаруживается ситуативно. В СПбГУ, в МГУ, в Институте почвоведения имени Докучаева есть научные группы, которые занимаются городскими почвами. Но это в каком-то смысле инициатива: исследования для кандидатских и докторских работ, из научного интереса.
— Какие исследования сейчас проводят в СПбГУ?
— Одна из тем — по мегагранту с Новгородским университетом разрабатываем химические методы для определения микропластика в почвах. Его полно, он забивает поры, трещины, из-за чего почва перестает впитывать воду, промываться. А ведь она работает и как дренажная система: не так давно из-за дождей основательно подтопило север города, но парк «Сосновка» не затопило.
Вторая тема — исследование загрязнений береговой зоны Финского залива: содержание микропластика, тяжелых металлов в воде и в почвах.
Третья — исследования почв на Васильевском острове, на Петроградке, возле Кировского завода.
Мы проводим исследования и в других городах — в Салехарде, в Новом Уренгое, в Мурманске.
Еще надо объединиться с зоологами и начать подробное исследование по испанскому слизню. Этот инвазивный брюхоногий моллюск стал катастрофой для Ленобласти. Его распространенность связана в том числе и с захламленностью почв.
Но надо понимать, что лаборатории Университета и лаборатории научного парка СПбГУ — учебно-научные. Чтобы полученные данные попали не только в научные публикации, но и были верифицированы для органов власти, лаборатория должна быть особым образом аккредитована, а это отдельная трудная история.
Некоторые анализы (например, по бензапирену) для нас проводят в аккредитованных лабораториях. Но если тяжелые металлы умеют определять более-менее одинаково во всех лабораториях, то по одной и той же пробе бензпирена мы в пяти аккредитованных лабораториях получили разные результаты, иногда различающиеся в десять раз.
— С учетом того, что мы в начале пути, законы несовершенны, а лаборатории ошибаются, что могут делать горожане, чтобы снизить загрязненность почв?
— Все меры известны и доступны. Раздельный сбор мусора; снижение пластиковой нагрузки — можно ведь ходить с многоразовой кружкой, а не покупать всякий раз бутылку с водой.
Мои аспиранты занимаются микро- и макропластиком, мы проводим практику в Нижнесвирском заповеднике, в Южном Приладожье, ходим по берегам. Каждую весну на берегу озера мы видим десятки холодильников, телевизоров, колес от грузовиков. Как это попадает в Ладожское озеро и Финский залив? Не через канализацию же просачивается. Люди выбрасывают, а льдом все это добро перетаскивает в Ладогу.
Или взять ООПТ, особо охраняемые природные территории: там все равно костры разводят, мусор оставляют. Плюс на те почвы высокая туристическая нагрузка: когда по 1 квадратному метру в день прошли 100 человек, почвы, конечно, разрушаются. В этом смысле создание экотроп — попытка хотя бы сузить людские потоки, чтобы не все вытаптывалось.
Многое можно исправлять: разбивать скверы, следить, чтобы на газонах не было мусора, чтобы они не пылили: есть газоны, на которых ничего не растет, и только вредная пыль с них летит.
Думаю, что люди мусорят (в глобальном смысле) потому, что часто не понимают, чем это чревато для них же, для всех. Чтобы понимали, необходимо экологическое просвещение.
В каком-то иностранном журнале написали, что у человека за жизнь накапливается в мозгу с чайную ложку микропластика. Меня в одном в интервью спросили: возможно ли такое? Как ученый я ответил: это не так. Но отметил: пусть эта ложка микропластика действительно будет, по крайне мере, в мыслях. Надо держать это в голове.
Беседовала Анастасия Долгошева
Материал подготовлен и размещен на средства гранта Санкт-Петербурга
